"Перекличка" журнал РОВС (pereklichka) wrote,
"Перекличка" журнал РОВС
pereklichka

Categories:

Дневник Наталии Александровны Ивановой. 1917 год. Революция в Петрограде (4)

12 марта. Воскресенье.

Утром пришла немка Вилли Ивановна весьма расстроенная. Рассказала, что на Стремянной, Николаевской и на Васильевском острове почти во всех домах на парадных и черных дверях квартир кем-то поставлены знаки синим, белым и черным — какие-то кресты и нули, и т.д. В особенности встревожили население эти знаки, так как эти знаки большей частью у квартир офицеров и евреев. Рассказала, что была на панихиде у члена Государственного Совета Дмитриева[1] — это был большой друг Коковцева. Умер воспалением легких. Жена его в отчаянии и говорит, что желала бы тоже скорее умереть, чтобы не видеть, что кругом творится. От Николая Алексеевича узнали, что приехал наш пен[зенский] губернатор Алекс[ей] Александр[ович] Евреинов[2]. Муж тотчас же пошел к нему, так как мы очень безпокоились о своих, не получая от них известий. Он нашел всю семью Евреиновых — девять человек у матери его, живущей на Фурштатской[3].

Первые сведения, дошедшие до Пензы, были 1 марта с вокзала, привез эту телеграмму о перемене правительства полицмейстер. Евреинов тотчас же призвал к себе различных пензенских деятелей (левых) и сказал, что он больше не губернатор. Комитет собрался в Думе, и он ходил туда. Так как Евреинов всегда ладил с левыми и не отличался строгостью, то его также выбрали в Комитет по управлению городом. Но, когда дошла весть, что отречение было в пользу Михаила Алек[сандровича], Евреинов опять должен был взять в руки свою прежнюю власть губернатора — и члены временного комитета этому не препятствовали. Начались митинги, произносились речи, но все что-то были растеряны. Затем последовала телеграмма об отречении Михаила Алекс[андровича] и о передаче власти председателю губерн[ской] Зем[ской] Управы князю Кугушеву[4]. В городе было неспокойно — солдаты и народ шли с музыкой с манифестацией. Освободили из тюрьмы каторжан и пустили их в город. Они ходили по улицам в кандалах, но грабежей пока еще не было. Солдаты убили начальника гарнизона Бёма[5] — прямо разорвали и затоптали на улице, а также коменданта железной станции. Из полковых командиров выбрали солдаты в начальники гарнизона Стемаховича. Полковник Репников, бывший на улице недалеко от места, где убит был Бём, был остановлен солдатами и отведен в сторону, чтобы не видеть убийство, и так как его солдаты любили, то ему ничего не сделали и даже качали.

Наталия Александровна Иванова с дочерьми и внуками в Ардатове (во втором ряду стоит предположительно гувернантка). Фото 1909 г.

Полиция вся переоделась, прислуга губернатора разбежалась, стражники тоже переоделись и разбежались по деревням. Новость о перемене правительства была совершенно неожиданна — никто ничего не ждал и не подозревал. На митингах стали говорить, что губернатора надо арестовать и даже убить и т.д. Тогда члены комитета пришли к губернатору и сказали, что ему лучше уехать, потому что против него есть злоба, что они ничего не могут сделать, город во власти солдат и черни. В комитет попало делегатами 100 человек солдат, а других только 15. С солдатами ничего сделать нельзя.

Отъезд губернатора устроили Герман, Титов и Бессонов. Они его отправили по Рязано-Ураль[ской] дороге на Ртищево. Из предосторожности сначала отвезли семью, а потом его одного, и заперли в купе, в маленьком, и какой-то офицер сел и охранял их купе. Комитет дал губернатору пропуск, где сказано было, что комитет пензенский дал «сей пропуск гражданину Евреинову с семьей на проезд и выезд из Пензы». В Ртищево они встретились с семьей Саратов[ского] губернатора Тверского[6], который сам остался арестованным в Саратове.

В Пензе устроена милиция из молодежи и при каждом два солдата. От 1 до 5 марта семья губернатора сидела внизу в канцелярии, и все их друзья их оставили — все приятели разбежались. Некоторые дамы приходили, те, что работали в лазарете в губер[наторском] доме. Одна из них, Путилова, оказалась ярой революционеркой и кричала: «Долой старый режим!» и т.д. Также самый лучший друг губернатора, член губерн[ской] Управы Мотовилов[7], ему изменил и боялся к нему ходить и даже лошадь свою не дал, чтобы отвезти багаж на станцию. На митингах Мотовилова называли «губернаторский прихлебатель». Директор Волж[ско-]Кам[ского] Банка Рузанов, напротив, принял в них большое участие и помогал им. Выбрал его комитет. В Кирсанове во время поездки губернатора в их купе вошли солдаты, они искали какого-то полковника — командира полка Нольде и, нашедши его в поезде, взяли и увели. В Петербурге Евреинов был в департаменте общих дел, и ему выдали свидетельство на проживание с семьей в Петрограде. Там и еще было несколько губернаторов. Им в департаменте сказали, что они хорошо сделали, что приехали в Петроград, и сказали, что их не считают уволенными, а временно отстраненными от должности, и что жалованье им оставлено пока и получать его будут.

Пока муж был у Евреинова, к нам пришел студент-репетитор. Он был чем-то удручен и на мой вопрос, что с ним, отвечал: «Приходится разочаровываться. Мы не жалея ни сил, ни жизни работали эти дни, стараясь помочь делу революции, я даже заболел. Год у меня занятий наверно пропал, а результаты не то, что мы ожидали. По-видимому, мы только переменили людей и помогли небольшой кучке взять власть и распоряжаться безотчетно. Опять началась переписка бумажная, и нигде толку не добьешься. Не знаем, где и кого что спрашивать, а самим без разрешения действовать не дозволяют. Мы переменили образованных людей на сомнительных. Уже в нескольких питательных пунктах обнаружились растраты. Не могут дать оправдательных документов. В одном месте истрачено 3000 р[ублей], и на вопрос: «Куда же вы деньги дели?» — ответили, что прокатались на лихачах, проели в ресторанах и накупили себе одежды и шуб. Теперь получается что-то хаотическое, комитеты рабочих и солдат идут против Временного правительства, и если соглашений не будет, то наступит анархия. Многие из моих товарищей оказались охранниками на жалованье, а между тем эти люди постоянно присутствовали на наших собраниях».

После обеда мы пошли к брату Саше, который приехал сегодня утром. Он был в Пензе и в Саранске, и очень рад, что благополучно приехал. Он рассказал нам, что выехал из Пензы 27 февр[аля] и, ничего не зная и не подозревая, поехал в Саранск. Везде все было благополучно и покойно. Не зная ни о чем, уехал к матери в Уду[8], и там по телефону узнали о происшедших переменах. В Саранске уже начались волнения, выбрали комитет, ходили манифестации. Любовь Ивановна телефонировала, что против Обухова[9], Королькова[10] и Теплякова[11] очень злобятся. Они остались в уезде единственными представителями прежнего дворянства, и конечно, их более всего ненавидели и хотели арестовать. Обуховы спрашивали по телефону брата, куда им деться, и хотели уехать в деревню, но брат им посоветовал ехать как можно дальше, а в деревню не соваться! Сам же он решил тоже уехать вместе с Петровичем[12] (тоже мой брат Олферьев, земский начальник). Петрович раньше его был в Саранске, где говорил тоже на митинге и даже был выбран в комитет, во главе которого стоял самый главный Саранский революционер Тютёнков[13], который был пойман в 1905 году и выслан куда-то. Наш Алек. Але. Панчулидзев также попал в комитет. Но, по словам Люб[ови] Ив[ановны], на Петровича тоже наговаривают.

Оба брата решили тоже ехать — один спасаться в Петроград, другой — разузнать, в чем дело и что делается в Саранске. Доехали хорошо, но в Саранске по улицам не поехали, а задами прошли в свою квартиру. Петрович уехал в город, а Саша, просидев в квартире и никому не показываясь, уехал на вокзал. На вокзале узнал, что решили в городе сделать новое земское собрание и устранить старых деятелей. В это время из Пензы пришла депеша о назначении комиссаром в Саранск Обухова, как председателя Управы. В городе стали говорить, что это не допустят и лучше убьют Обухова, что он скрывает сахар, муку и т.д. Эти слухи окончательно повлияли на отъезд Обухова и Любови Ив[ановны], которые в одно время с Сашей уехали в Петроград. На вокзале несколько человек из «интеллигентов» спрашивали брата Сашу, куда он едет от Земского Собрания — ведь он гласный, на что он отвечал, что едет в Ромоданово к предводителю Филатову[14], чтобы его привезти на собрание, и что завтра вернется в Саранск. Его никто не останавливал, и он благополучно уехал в Москву. С ним до Москвы уехала старая маркиза Альбицы[15], которая жила в Саранске у Лидочки[16]. Остались там только Лидочка с Марикой и Иночкой (с Лидочкой от волнений был обморок). Но в городе не было безпорядков и грабежей.

Слышал Саша, что в селе Мокшалей сожгли волостную и били старшину. Старшина спрашивал по телефону Петровича, своего земского начальника: что делать ему? На что Петрович ответил: «Делай что хочешь, я ничего не знаю». Приходил к Саше бывший столяр, купивший землю, и тоже спрашивал: «Как быть, неужели без Государя можно жить! Что-то неладное выходит». Саша только руками развел. Есть слух, что в Нижегородском уезде несколько сел волнуются и не хотят присягать новому правительству, говоря: «Государь нам землю даст и водку отнял, а что даст нам Керенский, у него у самого ничего нет». Саша говорил, что в Уде у нас покойно, мужики работают, хозяйство идет. Что дальше будет, Бог знает.

Мамаша страшно волнуется и все говорит о Государе, спрашивая, где он. Саша говорит, что она непреклонна и новому строю подчиниться не хочет. Сказала, что портрет Государя ни за что не снимет и не спрячет: «Как висел — так и будет висеть!» Сердилась на Петровича и говорила: «Как смел ты идти в революционный комитет и говорить там? Как смел идти против Государя и присяги?» Он отвечал: «Чтобы спасти свою и вашу голову». Но она стояла на своем и смириться не хотела. Саша говорил: «Ну точь-в-точь та барыня старуха, которая стоит перед Пугачевым на картине Репина». Мамаша ночи не спит и главным образом волнуется, где и что с Государем. Да еще о земле думает и боится, что отнимут. Нам тяжело, а ей еще больше — ей 83 года.

К брату пришел при нас офицер Егерского полка — поляк, граф Младковский. Он поступил в полк вольноопределяющимся, получил Георгия и чин штабс-капитана. Возмущался всем ужасно — главное, упадком дисциплины и страшной распущенностью солдат. Уверен в нашем поражении и говорит, что с таким распущенным войском немыслимо победить немцев. Рассказывал, как только что приехавши с фронта в отпуск, попал в эту ужасную свалку в дни революции. Он подвергся нападению толпы, которая требовала, чтобы он отдал оружие. Он не соглашался и отказывался. Из толпы стали рвать с него шинель и шашку. Он выхватил ее из ножен и плашмя ударил в толпу. Кому-то, говорил он, здорово попало — вся шашка оказалась в крови. На него накинулись и смяли — он упал. Вероятно, был бы убит, если б случайно мимо проходивший патруль его не спас. Солдаты, видевшие эту свалку, бросились, разогнали толпу и его увели. Он на другой же день уехал на фронт. Но через несколько дней опять возвратился. Говорит, что много солдат, узнавши, что тут творится, бежит с фронта. Слышал также, что под Ригой солдаты открыли фронт немцам умышленно, но дело это было быстро ликвидировано, а солдаты числом 5000 расстреляны по приговору солдат — Георг[иевских] кавалеров. Граф говорил, что служить уже невозможно и всякий порядочный офицер уйдет со службы.

Я возражала и говорила, что, напротив, всякий порядочный человек, любящий Россию, должен оставаться на своем месте, стараться действовать убеждением на солдат, чтобы довести до победного конца войну с Германией, а потом уже работать так, как ему совесть велит и убеждение — за монархию или за республику. Теперь спорить об этом нечего — надо спасать Россию и только об этом помышлять. Граф видел Государя в Ставке после отречения — он был бледен, но совершенно спокоен. Ушли мы от Саши довольно рано — засветло, боясь толпы рабочих, которые разгуливали по Царско-Сельскому проспекту[17].

Был еще разговор о желании рабочих похоронить жертв революции (убитых в эти дни) на Дворцовой площади и желании их снять и уничтожить Александровскую колонну, чтобы на ее месте сделать памятник павшим и убитым в революцию. Но, во-первых, эти убитые все уже давно похоронены своими родственниками, во-вторых, Временное правительство отлично распорядилось, говоря, что Дворцовая площадь для этого место неудобное, так как она перерыта трубами и канализацией. Нашли гораздо удобнее похоронить их или на Марсовом поле, или против Таврич[еского] Дворца. Конечно, лучше — а вопрос обошли умело! Да к тому же хотели устроить похороны гражданским образом, без священников и отпевания. Священники даже предлагали свои услуги, но им отказали. Но забыли спросить родных этих убитых, согласились бы они хоронить по-граждански, без церков[ного] отпевания своих близких.

13 марта. Понедельник.

Муж очень безпокоится, не получая из Пензы ответной телеграммы доктора Трофимова[18]. Решили идти в почтамт справиться, нет ли до востребования, но ничего не нашли и там. Вот уже пятый день нет никакого ответа на нашу депешу. Очень безпокоилась и я о судьбе Пензы и Наташи[19], но, к счастью, получила сегодня письмо от нее с описанием всего, что у них было, и о своем настроении. Старик Арапов[20], также как и мамаша, не смиряется и не хочет снимать ни вензелей с погон, ни придворного мундира Гофмейстера — говорит, пусть растерзает меня толпа, но мундира, пожалованного Государем, я не сниму. Из их конторы вынесли и спрятали портреты Государя и Наследника — было страшно и совестно смотреть. Народ молчит или с недоумением спрашивает: кто же у нас теперь Царь?

Государь под арестом после вынужденного отречения.

Наташа пишет, что давно уже ожидала дарование полной конституции, но об отречении никто не говорил и не думал. Все ошеломлены. Что-то скажут 150 миллионов русских, которых не спросили и без них распорядились заставить подписать отречение? По ее словам, пока все тихо, в Пензе также. Но на всякий случай она уложила все, что подороже, и приготовилась к бегству. Сегодня же получил Павлик письмо от Вавочки[21] из Москвы. Судя по тону письма, она в своей гимназии Алферовой мало что знала о происходящем в Москве в дни революции. Пишет, что жалко было, когда уносили портрет Государя и в особенности Наследника. Вместо них повесили портрет Александра II. Хорошо и это — все-таки для детей это лучше, нежели никого не оставить. Привыкли смотреть и уважать, и вдруг ничего — пустое место.

Пришла к нам сегодня Мариса Швецова с дочерью. Она давно у меня не была, да с октября месяца, кажется. Даже удивилась ее приходу. Но когда она стала говорить о возможности сдачи Петрограда немцам и о том страхе, который испытывает она при этой мысли, и что, по ее мнению, лучше уехать в провинцию — я поняла цель ее визита. Ей хочется уехать к нам в Пензу с детьми на это время. Но это не входит в наши интересы, у нас и так будет жить Катя с семьей и, вероятно, Нат. Дм. Рейссич. Я сказала ей, что в провинции гораздо опаснее, нежели здесь. В провинции мы все на виду и нас все знают, а здесь никто не знает, и это хорошо. Кажется, Мариса хочет все, что у ней есть дорогого и ценного, отправить в Москву.

Вечером муж был у Ник[олая] Алек[сеевича], а мы сидели дома. Узнали, что Кочубей остается в Уделах. Виделся Ник[олай] Алек[сеевич] с о.Лентовским[22], который говорил ему, что видел нашего виц[е]-губ[ернатора] Толстого перед его отъездом в Пензу. Отец Лентовский говорил Толстому, чтобы он не очень-то рассказывал о своей дружбе с Протопоповым[23]. Оказывается, Толстой приезжал сюда просить места губернатора у Протопопова, ничего не зная о произошедшем перевороте. Он даже был накануне ареста бывшего министра у его жены Ольги Павловны, которая его не приняла — Протопопов в это время скрывался у Бадмаева[24].

#РОВС #историяРоссии #100летреволюции #февральскаяреволюция #Петроград #1917 #воспоминания
Tags: Государство Российское, История
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments