"Перекличка" журнал РОВС (pereklichka) wrote,
"Перекличка" журнал РОВС
pereklichka

Categories:

Конец Чернецова (эпизоды начала Гражданской войны на Дону). Часть 1

Чернецовщина - это пролог к величайшей трехлетней трагедии, которая войдет в историю под названием вооруженной борьбы на юге России, - первая страница из книги о Белых красных.

Выстрелы при защите 3имнего Дворца и залпы юнкеров на улицах Москвы не были услышаны Россией, и только на Дону стократным эхом отозвались в сердцах детей - партизан есаула Чернецова.

Я не знаю, был ли когда в истории революции более яркий, более бескорыстный и подвижнический пример протеста личности против диктатуры толпы, чем проявленный этими гимназистами, кадетами и реалистами, вышедшими навстречу лучшим солдатам большевистской идеологии, набранным из кадров тюрем и ночлежек под командой писарей и парикмахеров.

В то время еще не было ни белых, ни красных Армий, ни мобилизации, ни ЧК, ни освагов. Белое движение было только проектом пробиравшихся на Дон узников из Быхова, а в Новочеркасске задыхался атаман Каледин. Россия лежала распластанной в мертвом равнодушии, когда на границах Дона, на железнодорожных колеях столкнулась городская чернь со своим первым и заклятым врагом - детьми-партизанами. И уже потом, в дальнейшем движении, всколыхнувшем всю Россию, борьба никогда не была более жестокой, чем между этими первыми добровольцами двух идеологий.

Николай Туроверов, 1917 г....Я задержался на партизанах, чтобы легче подойти к образу их вождя, есаула Чернецова. Партизаны его боготворили, и это его лучшая характеристика. У него была наглая военная дерзость, исключительная способность учитывать и использовать обстановку и беспрекословно подчиняющая воля. В первый раз я с ним встретился зимой 1916 года, на одном из вечеров в тесном зале Каменского клуба. Он был ранен в ногу и ходил с палкой - среднего роста, плотный и коренастый, точно сбитый. Я запомнил его темные насмешливые глаза и смугло-розовый цвет лица. Я не имел тогда возможности, находясь в Военном училище, принять личное участие во всех многочисленных героических и победных эпизодах детского похода на Дону; я встречал лишь в декабрьские дни на черкасских улицах эти единственные фигуры в коротких, кожей наверх, полушубках, как и трупы их в простых гробах по дороге от собора на кладбище, всегда в сопровождении атамана Каледина.

И только в январе 1918 года, задержанный в Каменской, при свидании с родным полком, «подтёлковским переворотом», я имел счастливый случай стать участником последних, эакатно-блестящих, дней Чернецовской эпопеи.

Гвардейская бригада, вернувшаяся с фронта в декабре 1917 года и поставленная в район станицы Каменской как заслон с севера, перестала существовать. Рождественское выдвижение бригады на Миллерово и свидание бригадных делегатов с красногвардейцами на Чертково создали тогда такое убеждение казаков: «Нас мутят офицеры. Красногвардейцы - люди как люди. Пусть идут за буржуями да генеральскими погонами другие, а нам-то чего смотреть - айда по домам!».

И уже в начале января среди разъезжающихся и делящих полковые ящики казаков нашелся так нужный Москве «свой человек» на Дону, - подхорунжий 6-й Донской гвардейской батареи Подтелков. Переворот произошел по-домашнему, без крови. Были сорваны погоны, центральная гостиница - заполнена арестованными офицерами, и военно-революционный комитет из писарей и денщиков, засев в старом здании почты, послал атаману Каледину телеграмму: «Капитулируй на нашу милость». И, когда свидание генерала Каледина с Каменскими послами в Новочеркасске не дало результатов, а северный «карательный» отряд Красной гвардии беспрепятственно передвинулся за спиной Подтелкова с Чертково на Миллерово, - партизанскому отряду есаула Чернецова, единственной реальной силе Войска Донского, было приказано очистить северное направление.

Оставив небольшой заслон на станции Зверево, в сторону переполненного красногвардейцами Дебальцево есаул Чернецов бьет с налета на разъезде Северный Донец пропущенных вперед Подтелковым красных и на рассвете 17 января занимает без боя станицу Каменскую. Столкновения с казаками, чего так опасались в Новочеркасске, не произошло. Высланные на Северный Донец против партизан «революционные» казаки остались равнодушными зрителями короткого разгрома «товарищей», а сам Подтелков с комитетом и частью арестованных офицеров заблаговременно передвинулся на станцию Глубокую, где к этому времени уже находились главные силы северной группы красногвардейцев во главе с товарищем Макаровым. Местный казачий нарыв, казалось, был прорван, и у ес. Чернецова были развязаны руки для уже привычной ликвидации очередного красногвардейского отряда.

Уже с утра 17 января в пустынной, под морёный дуб, зале Каменского вокзала, у большой иконы Святого Николая стояла очередь местных «реалистов» и гимназистов для записи в отряд. Формальности были просты: записывалась фамилия - и новый партизан со счастливыми глазами надевал короткий овчинный полушубок и впервые заматывал ноги солдатской обмоткой. Здесь же, на буфетной стойке, где еще на днях армянин торговал окаменелыми бутербродами, каменские дамы разворачивали пакеты и кульки, - это был центральный питательный пункт. Штаб отряда поместился в дамской комнате, у дверей которой стоял со штыком партизан, но Чернецов а я нашел на путях у эшелонов. Он легко и упруго шел вдоль вагонов навстречу мне, всё такой же плотный и розовый. Моя вторая, и последняя, встреча с ним была длиннее: в отряде был пулемет Кольта, но не было «кольтистов», а я знал эту систему.

Мемориал чернецовцам в ст. Еланской.Силы отряда, судя по двум длинным эшелонам с двумя трехдюймовками на открытых платформах, показались бы огромными, но это был только эффект железнодорожной войны: большинство вагонов 3-го класса были пусты. Каменскую заняли 2 сотни партизан с несколькими пулеметами и Михайловско-Константиновской юнкерской батареей, переданной Чернецову от новорожденной Добровольческой армии. Батареей командовал георгиевский кавалер, полковник Миончинский - отец «белой» артиллерии, позже погибший под Ставрополем.

Движение на Глубокую было намечено на следующий день, но к вечеру было получено сообщение о занятии станции «Лихой» со стороны Шмитовской большими силами красногвардейцев. Каменская оказалась отрезанной от Черкасска, надо было оборачиваться назад и ликвидировать непосредственную тыловую угрозу. Одно орудие с полусотней партизан было двинуто к «Лихой» сейчас же, в ночь, а на рассвете 18 января был отправлен и второй эшелон с орудием и сотней партизан.

Состав из пустых вагонов был сделан особенно большим - для морального воздействия на противника. Я поместил свой «Кольт» на угле тендера, впереди идущей открытой платформы с юнкерами и пушкой. Машина тяжело брала на подъем по дороге на «Лихую». Вправо и влево от пути, словно вымершие, лежали в снегах хутора. На разъезде «Северный Донец» перешли на левую колею, так как правая была занята уже прошедшим к «Лихой» нашим первым эшелоном. Тут же, около семафора, валялось десятка три мерзлых трупов красногвардейцев в ватных душегрейках. Около 12 часов вышли к «Лихой», став немного позади первого эшелона. Бой под «Лихой» и по обстановке, и по результатам наиболее характерен из всех чернецовских боев, хотя Чернецов и не был на этот раз с партизанами, задержавшись в Каменской для подготовки Глубокинской операции.

Прямо перед нами, в полутора верстах, серело квадратное здание вокзала, сейчас же, левее, на пути в Шмитовскую, дымили паровозы трех стоящих составов, и вокруг станционных построек, точно муравейник, копошилась на снегу темная масса красногвардейцев. Выгрузившись из вагонов, партизаны рассыпались правее и левее пути в редкую цепь и во весь рост, не стреляя, спокойным шагом двинулись к станции. Какой убогой и жидкой казалась эта тонкая цепочка мальчиков в сравнении с плотной, тысячной толпой врага. Тотчас же противник открыл бешеный пулеметный и ружейный огонь. У него оказалась и артиллерия, но шрапнели давали высокого «журавля» над нашей цепью, а гранаты рыли полотно и только 3-4 угодили в пустые вагоны. Наши орудия стреляли очень редко (каждый снаряд был на учете), но первым же попаданием был взорван котел паровоза у заднего эшелона противника, благодаря чему все три состава остались в тупике.

Партизаны продолжали всё так же, спокойно и не стреляя, приближаться к станции. Было хорошо видно по снегу, как то один, то другой партизан падал, точно спотыкаясь. Наши эшелоны медленно двигались за цепью. Огонь противника достиг высшего напряжения, но с нашей стороны все-таки редко стреляло одно или другое орудие да работали мой «Кольт» и «Максим», с другого эшелона. Уже стали хорошо видны отдельные фигуры красногвардейцев и их пулеметы, поставленные прямо на сугробы перед станцией.

Наконец наша цепь, внезапно сжавшись уже в 200 шагах от противника, с криком «ура» бросилась вперед. Через 20 минут все было кончено.

Беспорядочные толпы красногвардейцев хлынули вдоль полотна на Шмитовскую. едва успев спасти свои орудия. На путях, платформах и сугробах вокруг захваченных 13 пулеметов осталось более ста трупов противника.

Но и наши потери были исключительно велики, не только среди партизан (особенно - бросившихся на пулеметы), но и малочисленного офицерского состава. Был ранен руководивший боем поручик Курочкин, убит ротмистр (гусар-ахтырец) Греков, ранено несколько юнкеров. Уже в темноте сносили в вагоны, спотыкаясь через трупы товарищей, раненых и убитых партизан. На матовых от мороза, тускло освещенных стеклах «санитарного вагона» маячили тени доктора и сестер да раздавались стоны и крики раненых.

А в пустом зале 1 класса, усевшись на замызганном полу, партизаны пели:

От Козлова до Ростова
Гремит слава Чернецова.

Есаул Василий Чернецов.Сам же Чернецов, узнав о потерях, сказал: «Это хуже поражения».

В захваченных трех красногвардейских составах были копченая рыба, миндаль, изюм, пакованные бритвы, швейные машины и новенький зубоврачебный кабинет. Ночью несли охранение, а утром половина партизан с ранеными и убитыми вернулась в Каменскую. Этим же утром приехало верхами с десяток казаков из соседних с «Лихой» хуторов, несколько подъехало к собирающемуся отходить эшелону. В это время как раз переносили из одного вагона в другой раненного в живот, лет 14-ти, партизана. Его глаза были закрыты, он протяжно стонал. Казаки проводили глазами раненого, повернули лошадей. «Дитё, а чего лез, спрашивается?», - бросил один из них. Я вернулся на паровозе в Каменскую около 2 часов, в надежде найти в местных арсеналах орудийные снаряды.

Каменский вокзал обстреливался высланной с Глубокой на платформе пушкой, у вагона с трупами партизан стояла толпа, опознающая своих детей, а в зале шла панихида.

Вечером вернулись все остававшиеся на «Лихой» партизаны и была получена телеграмма атамана Каледина - есаул Чернецов был произведен прямо в полковники.

За день пребывания Чернецов а в Каменской была сформирована офицерская дружина и небольшой, из учащихся младших классов, отряд полковника Кузнецова. Офицеры Лейб-гвардии Атаманского полка составили свою пулеметную команду. Поздно вечером в дамской комнате был составлен план завтрашней ликвидации глубокинской группы большевиков.

Сам Чернецов с полутора сотней партизан при трех пулеметах и одном орудии должен был, выступив рано 20 января, походным порядком (это был первый случай) обойти Глубокую с северо-востока, испортить железнодорожный путь на Тарасовку и атаковать станцию с севера.

Оставшаяся часть партизан, с другим орудием, при поддержке офицерской дружины должна была, продвигаясь по железной дороге, одновременно атаковать Глубокую с юга. Атаки приурочиваются точно к 12 часам дня. Таким образом операция рассчитывалась на окружение и полную ликвидацию противника. Силы же его приблизительно (в то время разведки не вели, а определяли количество врага уже в бою) считались в 1000 с лишним штыков. Но, повторяю, вопрос с подтелковским комитетом считался ликвидированным, и возможности встречи с казачьими «красными» силами никто не допускал, так как не имелось даже слухов об их существовании.

Подъем среди партизан после блестящего дела под Лихой вследствие получения первых наград, - георгиевских медалей и производства в полковники их вождя - был неописуем. Никто не спал в эту длинную январскую ночь. Залы и коридоры каменского вокзала были заполнены партизанами с возбужденными, блестящими глазами, всех чаровал завтрашний, решительный и, несомненно победный, день. Сужу по себе, когда мне было предложено остаться в Каменской, чтобы охранять со своим пулеметом вокзал на случай выступления местных - из «яра» - большевиков, то какой острой, какой оскорбительной обидой мне показалось это предложение и сколько отчаянного упорства я приложил, чтобы отстоять свое участие в обходной колонне с полковником Чернецовым!

На мутном январском рассвете обходная колонна двинулась от вокзала через пустынные улицы Каменской. Партизаны с пулеметами были погружены на ломовых извозчиков. С орудием, запряженным в шестерку добытых лошадей, шла конная часть юнкеров и сам полковник Миончинский. В раздобытой откуда-то патронной двуколке поместились две сестры и врач. Мною же был взят принадлежащий строящемуся в Каменской орудийному заводу автомобиль-лимузин, в котором я удалил стекла и приспособил «Кольт». Со мной поместились два юнкера инженерного училища с ломом и французскими ключами; динамитных, шашек достать не успели.
Полковник Чернецов верхом, в фуражке мирного времени и длинном, крытом синим сукном полушубке, нагнал отряд на деревянном мосту.

Перейдя замерзший Донец и миновав Старую Станицу, отряд не пошел по тракту, а ударил степью, избегая населенных пунктов.

В Старой Станице бросилась резко в глаза неприязненность казаков. Автомобиль не брал по гололедице, - нужна была цепь, и, когда, не найдя другой, мы сняли с одного колодца журавля необходимую нам цепь, то целая станица подняла шум, точно мы убивали кого среди бела дня.

День начинался серый, промозглый, с неба падала мгла, и в степи стоял редкий холодный туман. Шли без дороги, обходя буераки, это удлиняло путь. И скоро стало видно, что проводник путает. Начали кружить. Чернецов пересел с коня в автомобиль, где был и проводник. Пошли по компасу. Стало ясно, что к 12 часам, как было назначено, к Глубокой мы не выйдем. А тут одна за другой лопнули на автомобиле три шины, запасных не имелось, и машина едва шла, прямо на колесах, во главе растянувшихся дрогалей с замерзшими, усталыми партизанами. Но я уверен, что в это время никто, не говоря о самом Чернецове, ни на секунду не сомневался в удачном исходе дела, в полном разгроме противника. И эта необычность движения походным порядком только подчеркивала общую веру в победу.

И какая очаровательная самоуверенность расцветала среди туманной степи в неожиданно раздавшемся с одной из подвод новом куплете очередного «Журавля»:

Под Лихой лихое дело
Всю Россию облетело.

Только около 4 часов, скрыв движение по откосу балки, отряд вышел к господствующему холму верстах в трех северо-восточнее Глубокой. Автомобиль по диспозиции должен был выйти вперед, на железнодорожный путь, разобрать его, лишив этим возможности отхода эшелонов противника на север, к станции «Тарасовка», но лопается последняя, четвертая, шина - и машина окончательно становится на дороге с другой стороны балки. Я, сгрузив с юнкерами пулемет, присоединился к отряду. Полковник Чернецов был уже на холме, около спешно устанавливающейся нашей пушки, он на скорую руку обучал резерв в 25-30 новичков-партизан, как держать винтовку, целиться и вкладывать обойму. В начинающихся сизых сумерках еще были хорошо видны прямо перед нами ветряные мельницы, дома и сады на околице Глубокой, и дальше дымы паровозов на станции. Правее, внизу, темнела насыпь железнодорожного пути на Тарасовку. Была тишина, какая только бывает в зимние сумерки; наступали ли партизаны от Каменской, как было условлено, в 12 часов на Глубокую или, заняв исходное положение, ждали нашей запоздавшей атаки, - никто не знал.

Николай Туроверов
Tags: Белое движение и борьба с большевиками, История
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments