"Перекличка" журнал РОВС (pereklichka) wrote,
"Перекличка" журнал РОВС
pereklichka

Categories:

Русский пантеон Белой Руси. Часть 2

В результате трёх разделов Речи Посполитой (1772, 1793, 1795 гг.) вся территория Белоруссии была возвращена в лоно русской государственности. С этого времени Белая Русь вступила в имперский период своей истории, который, с нашей точки зрения, является для белорусов «золотым веком», то есть эпохой, на воспоминаниях о которой следует строить историческое самосознание и национальную идентичность. Не Великое княжество Литовское, не Речь Посполитая, а именно Российская империя, воспринимаемая как преемница Древней Руси, должна стать тем идентитарным зеркалом, глядя в которое белорусы увидят, кто они есть.

Несмотря на то, что за столетия польского господства Белая Русь почти полностью лишилась высшего сословия (отрекшегося от своей русскости и ставшего частью польской шляхты), уроженцы Белоруссии вписали в историю императорской России немало славных и героических страниц. Крестьяне белорусских губерний храбро сражались с «Великой армией» в 1812-м, активно помогали русскому правительству усмирять польский мятеж в 1863-м, из среды белорусского крестьянства и низшего духовенства во второй половине XIX века вышли известные учёные, военные и общественные деятели.

В последние годы в Белоруссии проводится массированная кампания по внедрению в массовое сознание новой, «самостийной» трактовки Отечественной войны 1812 года. Из белорусских учебников истории изъят сам термин «Отечественная война», события 1812 года преподносятся как русско-французское противостояние, в котором белорусы принимали участие с обеих сторон. При этом самостийные идеологи стараются как можно реже вспоминать о мощном партизанском движении, развёрнутом белорусскими крестьянами на оккупированной французами территории, и в то же время с помпой чествуют местную польскую шляхту, выступившую на стороне Наполеона в расчёте с его помощью восстановить Польшу «от моря до моря» (для Белой Руси реализация польско-французского плана означала возвращение в состав Польши и окончательное ополячивание).

Между тем в Российской империи культ Отечественной войны был одним из важнейших элементов русской национальной идеологии, а потому мы считаем, что незаслуженно забытые в экс-БССР белорусские герои 12-го года должны занять в русском пантеоне Белой Руси одно из самых почётных мест.

До революции о белорусских партизанах, бивших дубиной народной войны армию двунадесяти языков, писалось немало. Приведём лишь пару примеров.

«Православные крестьяне-белорусы, составляющие коренную массу населения Минской губернии, совсем иначе относились к французскому владычеству, чем поляки. Для белорусов, этих вековых страдальцев за русскую народность и православие, владычество французов и торжество поляков являлось возвращением к столь ненавистному недавнему прошлому. Ещё двадцати лет не прошло, как они свободно вздохнули, избавившись от польско-католического гнёта, и теперь снова грозила им та же опасность; с другой стороны, их испытанное в горниле страданий национальное чувство никоим образом не могло примириться и с французским, иноземным и иноверным, владычеством. Вот почему неприятель, проходя по Минской губернии, на всём её пространстве встречал лишь опустелые деревни. Казалось, всё сельское население вымерло; оно бежало от ненавистных французов и поляков в глубь своих дремучих и болотистых лесов… В этой глуши, скрытые от чужих глаз, белорусские мужички по-своему обсуждали настоящее положение дел и принимали свои средства к борьбе с врагом. Здесь среди них мы встречаемся с первыми героями партизанской войны. Путь для французов был один определённый — из Минска через Борисов, Белыничи на Могилёв. Они двигались по безлюдной дороге, по опустевшим деревням; но десятки тысяч крестьянских глаз следили за их движением из чащи своих лесов. Стоило только отдельным французским солдатам неосмотрительно удалиться в сторону от движения армии, как они попадали в руки крестьян; расправа с ними была коротка: их беспощадно убивали» (Краснянский В.Г. Минский департамент Великого княжества Литовского. — Санкт-Петербург, 1902 г.).

«В деревне Михасинках [Витебской губернии] крестьяне столкнули пятнадцать человек французов с крутого берега в реку Волту. В деревне Вороньках [той же губернии] расположился было на ночлег сильный французский отряд, человек в пятьдесят. Об этом дано было знать в другие деревни. Собрались самые сильные и смелые мужики, вооружившись кто чем попало. Французы для своего ночлега избрали сарай, развели у самых ворот огонь, составили ружья в козлы, поставили двух часовых, и сами залегли на сено спать. Один из крестьян взялся было прислуживать французам, приносил им пищу, воду и высматривал положение французского отряда. Когда наступила полночь, и французы захрапели, крестьяне бросились в сарай, расхватали ружья и напали на французов; лишь часовой успел наповал убить одного крестьянина. Враги России были истреблены… В редких деревнях жители не делали своих расправ над французами. Тот только не убивал их, кто Бога боялся; а как сами французы в нашей Русской земле Бога не знали, то и не удивительно, что немногие из них на свою родину возвратились»
(Шамшура М. Белорусские предания о 1812 годе. — Москва, 1890 г.).

Помимо крестьян-ополченцев уроженцами Белоруссии были десятки тысяч рекрутов, сражавшихся с французами в рядах русской армии. Сформированные на Витебщине четыре полка 3-й пехотной дивизии защищали на Бородинском поле знаменитые Багратионовы флеши, а 24-я дивизия, состоявшая из крестьян Минской губернии, храбро билась у батареи Раевского.

Как отмечалось выше, идеологи «незалежнай Беларусі» всеми силами пытаются заретушировать подвиги белорусских героев 12-го года, предпочитая «обелорусивать» польско-французские поражения. К сожалению, незалежная идеологическая политика властей РБ приносит свои плоды. В начале декабря 2014 года интернет-издание «Мой Полоцк» сообщило: «В Витебской области вандалы разбили мраморную плиту на памятнике русскому генерал-майору, герою Отечественной войны 1812 года Кульневу Якову Петровичу (1763 — 1812). Памятник стоит на месте предполагаемой гибели Я.П. Кульнева у деревни Сивошино Полоцкого района». Примечательно, что белорусские правоохранительные органы отказались расследовать данный инцидент.

Тот же самый принцип «обелорусивания» польской шляхты вот уже почти столетие применяется белорусскими самостийниками в отношении Польского мятежа 1863 года, цель которого состояла в восстановлении Польши в границах 1772 года (т. е. с Белой Русью в её составе). Руководителем мятежа на территории Белоруссии был Винцент Константы Калиновский; в начале XX века белорусские националисты переименовали его в «Кастуся» и при помощи советского агитпропа сделали одним из главных персонажей белорусской национальной героики. В русской историографии Калиновский традиционно рассматривался как польский мятежник, вопрос о его «белорусскости» в среде серьёзных учёных даже не поднимался. Собственно, о польском самосознании «белоруса Кастуся» недвусмысленно свидетельствуют многие исторические документы. Например, в «Письме Яськи-Господаря из-под Вильны к мужикам земли польской» Калиновский, обращаясь к жителям Белоруссии, писал: «…разве ж мы, децюки, сидеть будем? Мы, что живём на земле польской, что едим хлеб польский, мы, поляки из веков вечных».

Для нас героем 1863 года, несомненно, является глава Северо-Западного края — граф Михаил Николаевич Муравьёв-Виленский, сумевший за короткий срок подавить польский мятеж и сурово наказать его зачинщиков (в том числе «Кастуся»). Усмиряя поляков, граф Муравьёв опирался на белорусское крестьянство, которое снова, как и в 1812 году, выступило надёжной опорой русского престола. Из крестьян Северо-Западного края были сформированы сельские вооружённые караулы, сражавшиеся вместе с правительственными войсками против инсургентов. Особо отличившиеся крестьяне были награждены медалями «За усмирение польского мятежа». Так, 1 апреля 1866 года гродненский губернатор получил 777 медалей с лентой для вручения их чиновникам и крестьянам губернии. Из 754 награжденных в Волковысском, Гродненском и Пружанском уездах 516 исповедовали православие и 238 — католицизм; за исключением четырёх чиновников, все они были крестьянами различных волостей, которые служили в сельских вооруженных караулах.

Активное участие белорусских мужиков в подавлении польского восстания поставило точку в ведшейся более полувека дискуссии об идентичности Северо-Западного края. Если раньше многие российские чиновники и представители интеллигенции считали Белоруссию польской провинцией (основываясь на том, что высшее сословие в крае состоит из поляков), то после событий 1863 года Белоруссия стала восприниматься как исконно русская территория, подвергшаяся искусственному ополячиванию в период нахождения в составе Речи Посполитой. Л.М. Солоневич в «Кратком историческом очерке Гродненской губернии за сто лет её существования» (1901 г.) писал: «Последний польский мятеж открыл глаза на действительное положение вещей и русскому правительству, и русскому обществу. Простой народ остался верен русскому правительству и этою верностью заставил обратить внимание на свою национально-русскую старину, на своё право считаться русским не только в силу территориальной принадлежности к России, но и по существу — по историческим преданиям, вере, языку и чисто русскому укладу общественной и семейной жизни».

После усмирения мятежа граф Муравьев инициировал проведение в Белоруссии системных реформ, целью которых была деполонизация данного региона. Основные направления своей реформаторской деятельности Михаил Николаевич обозначил следующим образом:

«1) Упрочить и возвысить русскую народность и православие так, чтобы не было и малейшего повода опасаться, что край может когда-либо сделаться польским. В сих видах в особенности заняться прочным устройством быта крестьян и распространением общественного образования в духе православия и русской народности.

2) Поддержать православное духовенство, поставив его в положение независимое от землевладельцев, дабы совокупно с народом оно могло твёрдо противостоять польской пропаганде, которая, без сомнения, ещё некоторое время будет пытаться пускать свои корни…

3) В отношении общей администрации принять следующие меры: устроить таким образом правительственные органы в крае, чтобы высшие служебные места и места отдельных начальников, а равно все те, которые приходят в непосредственное соприкосновение с народом, были заняты чиновниками русского происхождения» (из «Записки о некоторых вопросах по устройству Северо-Западного края», поданной Государю Императору 14 мая 1864 года).


Следует отметить, что по своему содержанию реформы Муравьёва выходили за рамки господствовавшего в то время донационального сословно-династического мышления, логика которого предполагала задабривание правительством высшего сословия в лице польской шляхты, а не опору на низы общества, коими тогда являлись русское (белорусское) крестьянство и духовенство. По сути, глава Северо-Западного края стал первым русским реформатором, взявшим на вооружение принцип национализма. «Реформы М.Н. Муравьева, соответствовавшие критериям модернизации (образование, социально-экономическая и административно-правовая эмансипация), представляли собой политическую форму идеологии русского национализма, в качестве идеологов которого выступали М.Н. Катков, А.Ф. Гильфердинг и И.С. Аксаков. В качестве идейной мотивации для проведения реформ в пользу русского населения края эти публицисты и учёные указывали на общерусскую этническую солидарность, конкретным проявлением которой должно было стать восстановление исторической справедливости по отношению к угнетенному белорусскому народу», — пишет современный белорусский историк А.Ю. Бендин.

Осуществлённые графом Муравьёвым преобразования дали мощный импульс развитию западнорусской национальной идеологии, рассматривающей белорусов как субэтнос русского народа. Во второй половине XIX — начале XX веков в Белоруссии появилась целая плеяда выдающихся историков, этнографов и лингвистов, работавших в русле западнорусизма (М.О. Коялович, А.П. Сапунов, А.С. Будилович, Л.М. Солоневич, Е.Ф. Карский и др.).

Ведущим представителем западнорусского движения считается уже не раз цитировавшийся нами историк Михаил Осипович Коялович, уроженец Гродненской губернии, ставший в Санкт-Петербурге заслуженным ординарным профессором. Значение трудов Кояловича по белорусской истории очень точно определил один из его последователей, А.П. Сапунов: «… для русского общества знакомство с Белоруссией, по выражению И.С. Аксакова, — что-то вроде колумбова открытия Нового Света, и началось оно только в 60-х годах прошлого [XIX] столетия. Колумбом нашим явился белорус — проф. М.О. Коялович».

В своих работах Михаил Осипович последовательно отстаивал принадлежность белорусов к русскому народу, указывая на исконно русское самосознание жителей Западной Руси:

«Называю белорусов и малорусов вообще русскими… потому, что это слово постоянно встречается в памятниках местного происхождения и его употребляют и теперь все белорусы и многие малорусы. Замечательно, что даже в конце прошлого столетия называли себя (в памятниках) Русью и русскими униаты Вилейского, например, уезда Виленской губернии» («О расселении племён Западного края России», 1863 г.).

Крайне любопытна оценка Кояловичем современного ему положения дел в Белоруссии (речь идёт о начале 60-х годов XIX столетия):

«В настоящее время перед нами уже в надлежащей полноте логическое, естественное развитие народной западнорусской жизни. Произнесён приговор над политической, религиозной и социальной зависимостью западнорусского народа от Польши. Народ этот теперь стоит на прямом пути к восстановлению своего древнего единства с Восточною Россией. Но мы знаем, что этот шаг достался ему очень и очень дорого. Он потерял своё высшее и даже среднее сословие и остался в массе простых земледельцев, запертых на пути цивилизации сверху польскими панами, в середине евреями. Создать ему из себя свой верхний и средний класс людей, своих руководителей очень трудно, да едва ли и возможно. Ему необходима помощь со стороны того же восточнорусского народа, к которому он стремился в течение стольких веков. Из Великой России должна прийти Западной России подмога к образованию высшего образованного класса и среднего» («Лекции по истории Западной России», 1862 г.).

Благодаря реформам М.Н. Муравьёва к началу XX века в Белоруссии появилась своя интеллигенция, придерживавшаяся в основном западнорусских взглядов. Одним из главных рупоров западнорусской интеллигенции стала монархическая газета «Северо-Западная жизнь», основанная в 1911 году Лукьяном Михайловичем Солоневичем, которому оказывал протекцию сам П.А. Столыпин. По словам редакции газеты, её аудитория состояла из «белорусских штабс-капитанов: народных учителей, волостных писарей, сельских священников, врачей, низшего чиновничества», то есть выходцев из крестьянского сословия, которым граф Муравьёв открыл путь в образованные слои общества.

Из среды белорусского крестьянства вышел и Михаил Антонович Жебрак — офицер Русской императорской армии, геройски прошедший Русско-японскую и Первую мировую войны, затем — участник Белого движения на Юге России (полковнику Жебраку мы посвятим отдельную публикацию).

Последним по хронологии (но не по значению) героем русского пантеона Белой Руси мы считаем известного публициста и общественного деятеля Ивана Лукьяновича Солоневича, сына главного редактора «Северо-Западной жизни». В прошлом году в России вышел прекрасный документальный фильм о И.Л. Солоневиче, который называется «Последний рыцарь Империи». Данное название как нельзя лучше характеризует личность Ивана Лукьяновича.

До революции Солоневич учился на юридическом факультете Петербургского университета, работал журналистом в «Северо-Западной жизни» и «Новом времени», а также активно занимался спортом. Он был одним из организаторов минского русского спортивного общества «Сокол», а после переезда в столицу стал членом петербургского «Сокола». События Февраля 17-го были восприняты Солоневичем крайне болезненно. Во время Корниловского выступления он находился при атамане Дутове в качестве представителя от спортивного общества. Дутов со своими казаками должен был поддержать выступление в Петрограде. Представляя организованных и отлично тренированных студентов-спортсменов (около 700 человек), Солоневич просил Дутова выдать им оружие, однако атаман в этой просьбе отказал.

После захвата власти в Петрограде большевиками Солоневич вместе с братом Борисом бежал в Киев, где присоединился к Белому движению (добывал для белых штабов секретные сведения). В период эвакуации Русской армии Врангеля Иван Лукьянович заболел сыпным тифом, ввиду чего вынужден был остаться в Совдепии, чудом избежав расстрела в застенках одесской ЧК. В 1933 году за попытку побега из «социалистического рая» он получил 8 лет концлагеря, однако уже в следующем году сумел сбежать из Белбалтлага в Финляндию.

Оказавшись за границей, Солоневич немедленно начал работу над очерками о жизни в СССР, нахождении в концлагере и побеге из него. В 1935 году из этих очерков была составлена книга «Россия в концлагере», принесшая автору мировую известность. Гонорары за книгу позволили Солоневичу начать издание в Софии антибольшевистской газеты «Голос России», которая за несколько месяцев приобрела огромную популярность в среде русской эмиграции. Деятельность бывшего узника ГУЛАГа, разумеется, не осталась без внимания со стороны советской власти: 3 февраля 1938 года в редакции «Голоса России» прогремел мощный взрыв, в результате которого погибли жена Солоневича и его секретарь. Вскоре после этого правительство Болгарии под нажимом СССР запретило издание «Голоса России».

Весной 1938 года Солоневич переехал в Германию, откуда организовал выпуск нового антибольшевистского издания — «Нашей газеты». В первые годы жизни в Третьем рейхе он эпизодически сотрудничал с нацистскими властями, поскольку верил, что национал-социалистическая Германия поможет русскому народу свергнуть большевиков и восстановить в России монархию. При этом Солоневич предупреждал немецкое руководство: «Разумную цену освобождения от коммунизма русский народ уплатит с благодарностью, за неразумную — морду набьёт». Осенью 1941 года Иван Лукьянович окончательно убедился, что Германия не готова действовать «разумно», а потому порвал все контакты с нацистами, отказавшись от предложенного ему высокого поста в оккупационном правительстве Белоруссии. Это обусловило высылку Солоневича из Берлина в глухую деревушку в Померании с запретом заниматься политической и журналистской деятельностью.

После окончания войны Солоневич перебрался в Латинскую Америку, где провёл последние годы жизни, издавая монархическую газету «Наша страна» (выходящую по сей день) и работая над своими политическими сочинениями, главным из которых стал доктринальный труд «Народная монархия».

Называя себя «стопроцентным белорусом», Солоневич был последовательным сторонником идеи национального триединства велико-, мало- и белорусов. В книге «Россия в концлагере» есть очень интересный фрагмент, повествующий о взаимоотношениях Солоневича с украинским профессором, участвовавшим в насильственной «украинизации» 20-х годов и попавшим в концлагерь после завершения её активной фазы:

«Профессор Бутько, как и очень многие из самостийных малых сих, был твердо убеждён в том, что Украину разорили, а его выслали в концлагерь не большевики, а „кацапы“. На эту тему мы с ним как-то спорили, и я сказал ему, что я прежде всего никак не кацап, а стопроцентный белорус, что я очень рад, что меня учили русскому языку, а не белорусской мове, что Пушкина не заменяли Янкой Купалой и просторов Империи — уездным патриотизмом „с сеймом у Вильни або у Минску“ и что в результате всего этого я не вырос таким олухом Царя Небесного, как хотя бы тот же профессор Бутько.

Не люблю я, грешный человек, всех этих культур местечкового масштаба, всех этих попыток разодрать общерусскую культуру — какая она ни на есть — в клочки всяких кисло-капустенских сепаратизмов».


Далее Солоневич приводит весьма показательный диалог с профессором Бутько:

«— А всё потому, что вы великодержавный шовинист. Свой своему — поневоле брат. Все вы, москали, империалисты: и большевики, и меньшевики, и монархисты, и кто его знает, кто ещё. Это у вас в крови.

— Я ведь вам говорил, что великорусской крови у меня ни капли нет.

— Значит, заразились. Империализм — он прилипчивый.

— Летописец писал о славянах, что они любят «жить розно». Вот это, пожалуй, в крови. Можете вы себе представить немца, воюющего из-за какой-нибудь баварской самостийности? А ведь язык баварского и прусского крестьянина различается больше, чем язык великорусского и украинского.

— Что хорошего в том, что Пруссия задавила всю Германию?

— Для нас — ничего. Есть риск, что, скажем, Украину слопают так же, как в своё время слопали полабских и других прочих славян.

— Раз уж такое дело, пусть лучше немцы лопают. Мы при них, по крайней мере, не будем голодать да по лагерям сидеть. Для нас ваши кацапы хуже татарского нашествия. И при Батые так не было.

— Разве при царском режиме кто-нибудь на Украине голодал?

— Голодать не голодал, а давили наш народ, душили нашу культуру. Это у вас в крови, — с хохлацким упрямством повторял Бутько, — не у вас лично, вы ренегат, отщепенец от своего народа.

— Будет, Тарас Яковлевич, говорить так; вот у меня в Белоруссии живут мои родичи — крестьяне. Если я считаю, что вот лично мне русская культура, общерусская культура, включая сюда и Гоголя, открыла дорогу в широкий мир, почему я не имею права желать той же дороги и для моих родичей? Я часто и подолгу живал в белорусской деревне, и мне никогда и в голову не приходило, что мои родичи — не русские. И им тоже. Я провёл лет шесть на Украине, и сколько раз мне случалось переводить украинским крестьянам газеты и правительственные распоряжения с украинского языка на русский — на русском им было понятнее.

— Ну, уж это вы, И.Л., заливаете.

— Не заливаю. Сам Скрыпник принуждён был чистить официальный украинский язык от галицизмов, которые на Украине никому, кроме специалистов, непонятны. Ведь это не язык Шевченко.

— Конечно, разве под московской властью мог развиваться украинский язык?

— Мог или не мог — это дело шестнадцатое. А сейчас и белорусская, и украинская самостийность имеют, в сущности, один, правда, не высказываемый, может быть, даже и неосознанный довод: сколько министерских постов будет организовано для людей, которые по своему масштабу на общерусский министерский пост никак претендовать не могут. А мужику — белорусскому и украинскому — эти лишние министерские, посольские и генеральские посты ни на какого чёрта не нужны. Он за вами не пойдёт. Опыт был. Кто пошёл во имя самостийности за Петлюрой? Никто не пошёл. Так и остались: «В вагоне директория, а под вагоном — территория».

— Сейчас пойдут все.

— Пойдут. Но не против кацапов, а против большевиков.

— Пойдут против Москвы.

— Пойдут против Москвы сейчас. Против русского языка не пойдут. Вот и сейчас украинский мужик учиться по-украински не хочет, говорит, что большевики нарочно не учат его «паньской мове», чтобы он мужиком и остался.

— Народ ещё не сознателен.

— До чего это все вы сознательные — и большевики, и украинцы, и меньшевики, и эсэры. Все вы великолепно сознаете, что нужно мужику, — вот только он сам ничего не сознаёт. Вот ещё — тоже сознательный дядя… — я хотел было сказать о Чекалине, но вовремя спохватился. — Что уж «сознательнее» коммунистов. Они, правда, опустошат страну, но ведь это делается не как-нибудь, а на базе современной, самой научной, социологической теории…

— Да вы не кирпичитесь.

— Как это не кирпичиться… Сидим мы с вами, слава Тебе Господи, в концлагере — так нам-то есть из-за чего кирпичиться… И если уж здесь мы не поумнеем, не разучимся «жить розно», так нас всякая сволочь будет по концлагерям таскать… Любители найдутся…

— Если вы доберётесь до власти — вы тоже будете в числе этих любителей.

— Я не буду. Говорите на каком хотите языке и не мешайте никому говорить, на каком он хочет. Вот и всё.

— Это не подходит… В Москве говорите на каком хотите. А на Украине — только по-украински.

— Значит, нужно заставить?

— Да, на первое время нужно заставить.

— Большевики тоже «на первое время» заставляют.

— Мы боремся за своё, за свою хату. В вашей хате делайте, что вам угодно, а в нашу — не лезьте…

— А в чьей хате жил Гоголь?

— Гоголь — тоже ренегат, — угрюмо сказал Бутько. Дискуссия была и ненужной, и безнадёжной…»


Как видим, отношение Солоневича к белорусской и украинской самостийности резко отрицательное. Позиции Ивана Лукьяновича совпадают и в другом, более щекотливом, вопросе. В той же книге «Россия в концлагере» Солоневич пишет:

«Но как бы ни оценивать шансы „мирной эволюции“, мирного врастания социализма в кулака (можно утверждать, что издали виднее), один факт остаётся для меня абсолютно вне всякого сомнения. Об этом мельком говорил краском Тренин в „Последних Новостях“: страна ждёт войны для восстания. Ни о какой защите „социалистического отечества“ со стороны народных масс не может быть и речи. Наоборот, с кем бы ни велась война, какими бы последствиями ни грозил военный разгром, все штыки и все вилы, которые только могут быть воткнуты в спину красной армии, будут воткнуты обязательно. Каждый мужик знает это точно так же, как это знает и каждый коммунист! Каждый мужик знает, что при первых же выстрелах войны он в первую голову будет резать своего ближайшего председателя сельсовета, председателя колхоза и т.д., и эти последние совершенно ясно знают, что в первые же дни войны они будут зарезаны, как бараны».

Надеемся, что воспоминания человека, прижившего в Совдепии первые 17 лет её существования, не оскорбляют ничьих чувств и не нарушают нормы Уголовного кодекса РФ о неприкосновенности культа победы в советско-германской войне.

Напоследок несколько слов о победе. Главными белорусскими героями традиционно считаются партизаны времён Второй мировой войны. Почему же мы не включили их в наш пантеон? Ответ прост: они являются героями советской, а не русской национальной истории. К 1941 году БССР представляла собой де-юре суверенную республику, в которой была проведена насильственная «белорусизация», призванная лишить белорусов русского самосознания. Соответственно, с нацистской Германией сражался уже не триединый русский народ, а три отдельные советские нации: русские (этот этноним в СССР стал применяться только к великорусам), украинцы и белорусы. «Национальная сознательность» белорусских участников войны доходила до того, что одна из действовавших на Гродненщине партизанских бригад была названа в честь Кастуся Калиновского. В этой связи нет ничего удивительного в том, что президент Лукашенко строит самостийную идентичность не на культе «белорусских бандеровцев», а на культе белорусских партизан, которые, как утверждает официальная идеология РБ, сражались за «независимость Республики Беларусь». (Работая преподавателем в одном из минских вузов, автор этих строк спрашивал своих студентов: «Сколько „наших“ погибло в период Великой Отечественной войны?» Все без исключения отвечали, что «каждый четвёртый» или «каждый третий», то есть молодое поколение белорусских граждан искренне считает «нашими» в той войне лишь уроженцев БССР).

Итак, резюмируем. В нашу версию русского пантеона Белой Руси входят: древнерусские просветители Кирилл Туровский и Евфросиния Полоцкая, обрусевший литовец Ольгерд, русские уроженцы Великого княжества Литовского и Речи Посполитой — Франциск Скорина, Пётр Мстиславец и Симеон Полоцкий, белорусские герои 1812-го и 1863-го годов, глава Северо-Западного края граф М.Н. Муравьёв-Виленский, основоположник западнорусизма М.О. Коялович, белогвардеец М.А. Жебрак и публицист-антисоветчик И.Л. Солоневич. На основе этого героического пантеона мы предлагаем воссоздавать русскую идентичность Белоруссии после её возвращения в состав России.

Кирилл Аверьянов-Минский
Tags: Государство Российское, История
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment