"Перекличка" журнал РОВС (pereklichka) wrote,
"Перекличка" журнал РОВС
pereklichka

Запорожье: реальная история и украинские мифы (часть 2)

Если Запорожье и было заселено запорожскими казаками, то лишь в том смысле, в каком бывает пустующий дом заселён приведениями, лес — лешими, а реки — русалками. По утверждению Виктора Кохновича, на момент ликвидации Сечи в 1775 году на её условных землях находилось 45 сёл и 1601 хуторов-зимовников с населением около 60 тысяч человек, из которых 35 тысяч составляли крестьяне. То есть казаков как таковых всего 25 тысяч. Среди последних собственно несших военную службу и того меньше. По данным Андрея Дикого (Занкевича), в результате роспуска запорожцы образовали два пикинерных полка, а остальные перешли к мирному труду, которым, скорее всего, изначально и занимались. Только небольшая часть казаков, около 4000 человек, не пожелавших прерывать свой полуразбойничий быт, под видом ухода на рыбные промыслы бежала к побережью Чёрного моря, где основала новую сечь под покровительством Османской империи. Причём Дикий указывает, что из этих четырёх тысяч основная масса, скорее всего, представляла собой подавшихся за лучшей долей бедняков. Все эти цифры собраны в момент пика развития Запорожской Сечи, выкормленной и уже значительно заселённой земледельцами. Что же представляло собой в численном отношении казачество в XVII и тем паче XVI веках, представить нетрудно: в лучшем случае несколько сот человек. Это объективно соответствует особенностям физической географии здешних мест — антропопустыня.

Отсюда вдвойне интересно, что это за несколько сотен кочующих по здешним краям и как они забрели в русскую историю. Этимология наиболее характерных казацких слов «атаман», «казак», «курень», «кош», «есаул», «айдар» указывает на их тюркское происхождение. Злые языки поговаривают, что даже судно казаков — чайка — происходит от татарского «каик » или «чаик», то есть «крупная лодка». Полностью тюркскими являлись и внешний вид, и вооружение казаков. К примеру, чуб, он же хохол, он же оселедец, он же айдар — это традиционная прическа кочевников степной Евразии, встречающаяся на всей её протяжённости, от маньчжуров до выходцев из степи — турок. Но если так, почему они не служили Блистательной Порте, как делали крымские татары? А если их было так мало, откуда столько внимания со стороны всех ключевых игроков порубежья Дикого поля: поляков, русских и турок? Дополнительный морок наводит повсеместная путаница в источниках, когда именования «казаки», «татары» и «черкасы» употребляются как синонимы. Не меньшая кутерьма наблюдается и в описании бесчисленных военных вылазок с участием татаро-черкасо-казацких формирований.

Чтобы найти ключ к секрету реального запорожского казачества, необходимо перенестись севернее этих мест, на берега Балтийского моря, представлявшего собой в XVI веке арену борьбы по меньшей мере Швеции, Речи Посполитой, Дании и России. После взятия части восточного побережья Балтики русские столкнулись с пиратством в отношении судов на своих маршрутах. Тогда союзничавший с Россией датский король выписал Ивану Грозному капера Кирстена (Карстена) Роде, который от Иоанна Васильевича получил задачу «преследовать огнем и мечом в портах и в открытом море, на воде и на суше не только поляков и литовцев, но и всех тех, кто станет приводить к ним либо выводить от них товары или припасы, или что бы то ни было». Официальный статус Роде звучал сокрушительно для всего запорожского мифа: немец Кирстен звался «царский атаман».

Архивист В. Ярхо указывает, что, согласно договоренности, «царский атаман» немецкого происхождения Роде имел право на десять процентов добычи и обязан был продавать захваченные суда и товары в русских портах. Пленных, которых можно было обменять или получить за них выкуп, он также обязался «сдавать в портах дьякам и иным приказным людям». Экипаж русского капера права на добычу не имел, а получал «твердое жалование» в размере шести гульденов в месяц.

В свою очередь, русская сторона обязалась «держать того немчина-корабельщика и его товарищей в большом бережении и чести, помогая им чем нужно. А буде, избави Бог, сам Роде или который из его людей попадет в неволю, — того немедля выкупить, выменять или иным способом освободить».

Всё это типичные для XVII века — века расцвета каперства — правила. А это, в свою очередь, свидетельствует о том, что русским удалось решить сложнейшую для сухопутной державы задачу — освоить технологию установления патронажа над пиратами, именуемых в таком виде в разных странах каперами, корсарами, приватирами, арматорами, а в России — атаманами. Мореплавателю и писателю Константину Бадигину даже хватило материала на исторический роман «Корсары Ивана Грозного». Описываемые здесь события по меньшей мере на полвека опережают первые достоверные упоминания о запорожском казачестве.

Причём предпосылки освоения каперской технологии русскими, очевидно, сложились ещё раньше. В книге крупнейшего историка Новороссии Дмитрия Багалея «Очерки из истории колонизации степной окраины Московского государства» указывается, что, хотя черкасы выступали преимущественно как союзники русских, постоянно из этой среды малороссийских казаков выделялись «воровские люди», «которые тревожили московские украйны наравне с татарами». В свою очередь, Московское правительство поступало с ними так, как некогда русские князья с половцами: оно противопоставляло «верных» черкас «воровским». Но Багалей не говорит о главном — что позволило русским в конце концов обыграть далеко не глупых поляков, ведь Речь Посполитая действовала схожим образом, противопоставляя реестровых казаков нереестровым. Это главное заключает в себе суть каперства: русские научились не только использовать «верных» черкас против «воровских», но и «воровских» против «верных».

Рассмотренные под таким углом, запорожцы оказывались незаменимой силой в случаях, где задействовать регулярные войска невозможно физически или политически. Связанные международными обязательствами и мирными договорами, державы могли действовать под флагом главного белого пятна карты — Дикого поля, и лозунга «извините, но мы этих казаков (татар, черкас) не контролируем, люди дикие, неуправляемые, сами понимаете, вроде ваших татар (казаков, черкас)». Звучало это убедительно, если учесть, что татарами казаки и были, а точнее являли собой ту характерную и одинаковую во всём мире смесь интернациональных деклассированных сорвиголов с абордажными гарпунами наперевес, что образует пиратский люд.

Последнее — не метафора. Днепровские казацкие подразделения на лёгких речных и морских судах грабили побережье оттоманского Крыма, где разорили, к примеру, Кафу (Феодосию), сообщается, что их десанту удалось дотянуться до турецких колоний и даже до самой Турции. Не менее ярко действовали другие подконтрольные русским казаки-каперы Волго-Донского бассейна, и в особенности Прикаспийские подразделения. Тот же Стенька Разин прославился успешными действиями против персидского флота, чем, вероятно, вызвал к себе интерес старой Европы, став первым русским, по которому была защищена научная диссертация в далёком 1674 году.

В фокусе корсарства обнаружат своё естество все якобы уникальные черты запорожского казачества. И его интернациональный характер, который отражён на хоругвях Запорожской Сечи, где соседствуют христианский крест и магометанский полумесяц. И принципы военной демократии, которые настолько универсальны для иррегулярных боевых соединений, что их можно частично наблюдать даже сегодня, скажем, в ополчении ДНР-ЛНР. И странствующий образ жизни, и своеобразный габитус, близкий к кинообразу Джека Воробья. Всё это легко читается даже в полумифических биографиях наиболее известных запорожцев.

В свою очередь, нарисованные озлобленными пасквилянтами русские дворяне-лапотники, отстукивающие деревянными ложками частушки, в действительности были хитрыми, жестокими и коварными колонизаторами, сумевшими переиграть весьма неглупую польскую аристократию мечом, огнём и подкупом. В 1635 году под руководством французского инженера и картографа польской службы Гийома де Боплана в начале Днепровских порогов была построена крепость Кодак. Разрушена внезапным набегом казаков во главе с Иваном Сулимой. Иваном. Сулимой. И такие подножки полякам ставили всюду.

Позже, в начале XVIII века, на польской части Правобережной Украины Санкт-Петербург вырастил новую генерацию сухопутных пиратов — гайдамаков (дейнеков, левенцов), учинявших погромы в польских поселениях и даже бравших при поддержке регулярной армии целые крепости и провинции. С их помощью поляки были окончательно вытеснены из Малороссии.

Что касается собственно запорожского казачества, то оно участвовало в типичном цикле военно-хозяйственной колонизации, трансформируясь из иррегулярных в полурегулярные, а по мере решения Крымского вопроса — в регулярные воинские формирования с параллельным обращением в мирное казачество, разбавляемое переселенцами.

Доисторический период Запорожья символически закончился на моменте, когда ход официальной истории вернулся из волшебного мира украинофильских фантазий в согласие с физической географией. Приготовляя в 1736 году поход на Очаков, князь Христофор Миних затребовал для снабжения и переправки армии построить на брянских верфях и спустить по Днепру несколько сот судов. Но к моменту взятия Очаковской крепости так необходимые для удержания Днепровского лимана суда не пришли. Как указывают В. Козырев и В. Шовкун, из 300 отправленных из Брянска судов с большим опозданием Днепровские пороги преодолели только четыре дубель-шлюпки и один конгебас, да и те с сильными повреждениями.

Необходимость закладки за порогами судостроительной верфи встала в полный рост. Назначенный командующим Днепровской флотилией первый русский вице-адмирал Наум Сенявин вместе с инженер-майором Ретшем выбрали в качестве места Канцеровский остров, он же Малая Хортица. Вероятно, именно это обстоятельство позже послужило причиной создания мифа об основании здесь сечи Вишневецкого. Верфи были заложены и даже некоторое время служили основной базой Днепровской флотилии в низовьях реки. Однако необходимость оставить Очаков и Кинбурн лишила смысла существование Запорожской верфи. Но лишь на время, ибо в вальсе с безжизненным пространством следующий тур был за русской урбанистической колонизацией.

Возвращение состоялось в 1770 году с закладки крупнейшего узла Днепровской оборонительной линии — Александровской крепости. Впрочем, после успешного присоединения Крыма в 1783 году к Российской Империи и линия, и крепость своё значение утратили. Однако русские вдохнули жизнь в полупустынные земли нижнего Поднепровья своим фирменным приёмом — иностранной колонизацией.

Как известно, первые опыты целенаправленного заселения вновь обретаемых земель иноземцами, уходящими в вечное подданство России, начались при Анне Иоанновне, оплатившей и организовавшей переселение балканских славян в районы нынешнего Донбасса и Елисаветградского уезда (Кировоградской области). Одним из лидеров сербохорватских переселенцев был Иован Шевич, чьё имя нынче носит подразделение сербских четников, воюющих на стороне ополченцев в ДНР-ЛНР. В дальнейшем эта практика получила размах, в Новороссию привлекли выгодными условиями проживания и прямым покровительством болгар, греков, армян, молдаван, евреев, в гомеопатических дозах швейцарцев, французов, шведов, итальянцев и даже поляков.

Но особую роль, как отмечает Багалей, сыграли немецкие колонисты. Применительно к Александровскому уезду — немцы-меннониты, анабаптистского учения. В 1789 году 228 их семей выехало из Пруссии и расселилось на правом берегу с островом Хортицей. Пользуясь колоссальными льготами и привилегиями, данными русским правительством, меннониты основали 8 деревень. На месте ликвидированной Александровской крепости постепенно вырос город Александровск, через который пролегала одна из главных дорог на юг России. И хотя реальная роль иностранцев в деле колонизации Новороссии, по оценке Багалея, в сравнении с огромным числом русских переселенцев, невелика, она имела своё значение для быстрого освоения пустынной земли в конце XVIII века.

Весь последующий век Александровск не выделялся на фоне своего старшего брата Екатеринослава, основанного, как и велит логика физической географии, непосредственно перед порогами. Возможно, единственный примечательный случай связан с неудавшейся попыткой покушения на Александра II, обычно следовавшего через Александровск на юг. В акции по закладке мины под железнодорожным полотном принял участие террорист Николай Кибальчич, тот самый, что послужил прообразом Мальчиша-Кибальчиша, хотя вовсе не был мальчиком.

К концу XIX века численность Александровского уезда составляла 270 тысяч человек, из них города Александровска — всего 19 тысяч. Новый этап в жизни Александровска начался уже в XX веке с запуском масштабной программы индустриализации, рассматривать которую следует целиком, не сужая рамки историей Запорожья.

Что же касается краеугольного камня современной украинской идентичности — запорожского казачества — то, как видно, он до такой степени хрупок, что рассыпается от малейшего прикосновения фактов или хотя бы сведений из школьного курса географии.

Герои репинской картины вряд ли выживут в ненарисованном мире — мире, где циничные русские дирижируют степными разбойниками, противопоставляют великопольскому национализму малороссийский оказаченый миф, осваивают и заселяют полупустынные земли своими и иноземными руками и ногами, и с равнодушной усталостью взирают на корчи заигравшихся в одноразовую легенду ролевиков.

Фома Мекензи (Спутник и Погром)
Tags: По историческим местам
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment