"Перекличка" журнал РОВС (pereklichka) wrote,
"Перекличка" журнал РОВС
pereklichka

Categories:

Иркутское Военное училище (часть 1)

20 сентября 1874 г. согласно приказу № 161 от 1874 года по Военному ведомству для обучения из вольноопределяющих из казаков было основано Иркутское военное училище. Сегодня мы публикуем воспоминания одного из выпускников училища.

Иркутское военное училище стало таковым с 1909 года. До этого оно было Иркутское Пех. Юнкерское училище. До проведения Сибирской железной дороги училище было пехотное, выпускавшее офицеров в сибирские линейные батальоны, разбросанные от границ Туркестана, с юга, и до обитаемой полосы Сибири, проходящей по линии городов Томска, Омска, Красноярска, Иркутска, - с севера. На восток редкие военные гарнизоны гарнизоны разбрасывались до реки Амура и Владивостока.

Но при училище был отдел кавалерийский, состоящий из одного взвода, преимущественно пополняемого казаками Сибирского, Енисейского, Иркутского, Забайкальского, Амурского и Уссурийского казачьих войск, так как отправлять офицеров из Европейской России было и неудобно, благодаря расстоянию, и дорого.

С проведением жел. дороги надобность в кавалерийском отделе училища отпала и он был упразднён, оставлено только пехотное юнкерское училище в составе одной роты юнкеров. Как воспоминание об его кавалерийском прошлом — оставались еще в мое время конюшни и манеж для вольтижировки и езды в нем, а на досках убитых и георгиевских кавалеров, бывших юнкеров училища, можно было видеть много сотников, есаулов, войсковых старшин — чины совсем не пехотные.

Здания училища располагались на Троицкой улице и в Юнкерском переулке.

Пополнялось училище двумя категориями молодых людей: вольноопределяющимися и штатскими или как их тогда называли полупрезрительно, "молодыми людьми с вокзала".

Молодые люди, закончившие среднюю школу, поступали в 1-ый специальный касс, а не закончившие, т. е. "вольноперы" 2-го разряда, должны были держать вступительный экзамен за 6 классов средней школы и таким образом, поступая и общий класс, они получали полное среднее образование, а в двух специальных классах подготовку военную.

Желающих поступить было так много, что вступительные тельные экзамены были очень строгие, "срезали" бедных мальчиков при малейшей заминке.

С 15-го августа до 1-го сентября (сроки приема) можно было наблюдать толпы вольноопределяющихся со всех концов и окраин России. Вот проходит группа с желтыми погонами - гренадеры из московских полков. Москвичи, типичные «русаки», блондины, голубоглазые. С ними рядом – эриванец и апшеронец, с Кавказа, либо грузинского или армянского типа. Дальше мелькают синие, красные, белые околыши – полков из Польши и Прибалтийского края; а больше всего – стрелковых малиновых кантов – Сибирских стрелков из Иркутска, Омска и всех стоянок этих полков вдоль Великого Сибирского пути до Владивостока, даже дальше, - до бухты Посьета или поста Святой Ольги на Корейском заливе.

Вдоль стен длинных мраморных коридоров скромно жмутся, ожидая вызова в класс на экзамен, штатские в гимназических тужурках, штатских костюмах и даже чиновничьей форме, - то судебного ведомства, то казначейства или банка.

Идёт экзамен по алгебре, экзаменует полковник фон-Ахте, гроза юнкеров и поступающих, кончивший Инженерную и Артиллерийскую Академии и знающий математику, «как Господь Бог». Но «Гроза» был, в сущности, добрейший человек.
Но, что делать начальству, экзаменаторам , если выбрать 120 человек, а приехало для поступления 500! Конечно, устроить «избиение младенцев!» И устраивали.

Выскакивают из класса, все в поту, отэкзаменовавшиеся. – «Ну, что, как? Какой билет вытянули?» - «Задачу о курьерах», шепчет один. – «А мне попалось простое уравнение и я быстро его решил», взволнованно говорит другой.

И все настораживаются и думают: «Ах, если-б мне тоже, я бы пошел».

Другие экзамены шли с таким же волнением и училище представляло из себя улей. Но 1-го сентября все заканчивалось, читался список поступивших, их вводили в училище, т.е. в спальни, на второй этаж, куда до этого они не могли входить, дальше их вели в цейхгауз, где работали училищные портные – солдаты. Так был уже глаз строевого начальства, командиров рот и курсовых офицеров и сразу же начинался «цук», сначала со стороны портупей – юнкеров, взводных и отдельных, а потом и старших юнкеров, специальных классов.

Поступившие из вольноопределяющихся и кадет быстро осваивались, а вот «штатские» долго ещё мучились, пытаясь приобрести воинский вид, но через месяц их уже нельзя было отличить от остальной массы юнкеров: они так же ловко поворачивались и щелкали каблуками, как и все. Их постепенно «забирали в руки», выпрямляли корпус, разворачивали плечи, ставили прямо голову и приучали иметь «вид веселый, но без улыбок», согласно строевого устава!

С первого дня и до производства в офицеры, юнкер не оставался никогда без наблюдения своего взводного, отдельного – портупей-юнкеров. Спали по-взводно в дортуаре, обедали, пили чай – тоже. В спальни кровати были поставлены так, чтобы между ними поместились столик-шкаф на 2-х юнкеров. Мой постоянный сосед по кровати и сосед по строю во взводе со дня поступления до дня производства был юнкер Бронислав Бурко-Павловский, поляк из Минска, служивший до поступления в Окружном суде этого города. Был он лет на 7 старше меня, с начинающейся лысиной со лба, что дало повод нашему командиру взвода, шт.-капитану Владимиру Александровичу фон-Краузе, написать в стихотворении-характеристике своих юнкеров:

…Бурко, наполовину лысый
И носом кверху Чегунков… и т.д.

Я забыл, что он писал обо мне в этой «характеристике», что-то о моей «ленце» и любви поспать после сигнал «вставать» в 6 часов утра. Я действительно любил поваляться минут пять дольше других, а потом опрометью несся в умывалку и чистил сапоги, чтобы стать в строй без опоздания. За это у нас особенно строго наказывали. Кроме словесного «цука» фельдфебедь опоздавший без уважительных причин юнкер обязательно получал 4 наряда на дневальство вне очереди или неделю без отпуска. Так внедрялась дисциплина в будущих офицеров.

Месяца через три происходила присяга на верность службе Царю и Родине. День присяги был торжественно обставлен. Занятия прекращались и в молодые юнкера, в парадных мундирах, выстраивались в громадном рекреационном зале. Старые выстраивались против них. Раздавалась команда:

«Слушай, на караул!»

Входил Начальник училища и все преподаватели, даже штатские; гремел встречный училищем марш. Начальник училища, полковник Степан Карлович Станковский, здоровался с юнкерами и медленно обходил строй молодых лиц, впившихся в него глазами. Команда: «К ноге!» и начинался молебен.

Как теперь помню его речь после присяги к нам, молодым, о том, что с сегодняшнего дня мы – солдаты и как почетно было быть солдатом Великой Русской армии.

Эта речь нам казалась образцом понятия о военном долге и ее содержание мне крепко запало в душу на всю жизнь. И до настоящего момента, на старости лет, здесь за границей я вспоминаю ее!

Она меня поразила ещё и потому, что полк. Станковский был поляк по происхождению и, несмотря на то, что поляки не имели больших оснований быть русскими патриотами, он все же сказал так о любви к России, как редко кто из русских говорил.

Вечером, после присяги, устраивался бал… Тогда приглашались знакомые юнкеров барышни гимназистки, институтки Иркутского Имп.Николая I-го института.

Следующий за присягой отпускной день – молодые или, как их называли, «козероги» получали отпуск наравне со «старшими».

Первые недели дежурные офицеры и портупей-юнкера тщательно проверяли одежду, соблюдение правил отдания чести офицерам на улице и правила подобающего юнкеру поведения вообще. В особенности обращалось внимание на вежливое отношение к штатской публике и к дамам, в частности. И можно было наблюдать, как новоиспеченные юнкера выполняли эти обязанности, с каким удовольствием козыряли офицерам и друг другу (взаимное воинское приветствие было обязательно!), как
галантно уступали места дамам в театрах, синематографах и т.д

Юнкер был занят с 6 часов утра и до 12 часов ночи. Ровно в 6 часов трубил гори или бил барабан, посменно тот или другой, и раздавалась команда дежурных и дневальных: «вставать, господа!» и юнкера поднимались, одни быстро, другие, как я, очень «с прохладцей», как смеялись надо мной соседи. Но больше пяти минут после сигнала невозможно было задержаться; нужно было немедленно делать постель, сложить в порядке на своём табурете мундир, шинель, по уставу, бежать в умывальную, где уже толпились, умываясь и чистя сапоги товарищи. Через 20 минут другой сигнал и команда фельдфебеля: «Строиться на гимнастику!» Полчаса гимнастики, общая для всех рот молитва и чай. С 8 часов до 11:30 классные занятия, потом завтрак и – переодеваться, уже по строевому, на строевые занятия, после которых обед и с 4 по 6 часов отдых. Все ложились и спали. В 6 подъём, снова гимнастика и вечерние классы для подготовки уроков или сдачи «репетиций» до 9 часов, т.е. до проверки, а после таковой шли в класс. Но к 12 часов все обязаны были лечь спать. Я редко оставался до 12 часов; все старался уйти к себе наверх и, поговорить с приятелями. Идти спать разрешалось с 10 часов вечера.

Всего проходили в училище 22 предмета. Язык обязательный был английский и преподавали его двое: полковник барон Фон дер Ховен и мистер Грант, американец, женатый на русской, совершенно обрусевший. Он нам говорил, что он потомок генерала Гранта, героя американской гражданской войны 1864 года.

Барон фон дер Ховен, добродушный толстяк, с визгливым женским голосом, который часто имитировался юнкерами. Однажды был такой случай: в 1-м спец.классе юнкер Радевич, «Боб», насмешник и забияка, перед тем, как барон должен был прийти в класс, встал на стол, повернулся «тылом» к классу, наклонив голову книзу к коленям и встав между ног географическую карту, свернутую в рупором, изобразил граммофон. Он произносил английские слова, в точности копируя голос Ховена, кричал визгливо: «buttons, children, fox» и пр. Мы так смеялись, что не заметили, как открылась дверь, и вошел полковник, который остановился и слушал свой собственный голос из «граммофона».

Когда дежурный заметил его и скомандовал: «Встать, смирно!», граммофон кубарем скатился со стола и встал «смирно» с картой, все ещё свернутой рупором.

Класс затих и ждал грозы.

Но Ховен, как ни в чем не бывало, поздоровался с классом и обратился к Радевичу: «Ну,с, Вы, кажется, выучили урок. Отвечайте…» и начал его расспрашивать.

Но бедный Боб только ответил те слова, которые он выкрикивал в свою трубу, а остальные не знал… «Очень хорошо» - сказал барон, «садитесь, единица!»

Он часто ставил единицы, но всегда вызывал «переправлять балл» и в конце года он вызвал незадачливого Боба и, так как тот ответил хорошо, то Ховен, подсчитавши сколько ему нужно поставить баллов, чтобы в среднем вышло 6 (балл «душевного спокойствия»), поставил ему, к нашему удивлению и восхищению… двадцать баллов!

Я люблю нашу военную историю, много читал и знал больше, чем давал наш офицерский корпус. Часто в классе, в курилке или просто, сидя на кровати вне занятий, мы обсуждали то или другое историческое сражение и я постепенно заинтересовывал кой-кого из товарищей этой темой.

У нас составился кружок любителей военной истории – «Будущих Наполеонов» как, шутя, нас называли другие юнкера. Но Наполеонов из нас не получилось, а знаний военной истории нашло применение только в разговорах с солдатами и чтении впоследствии нескольких лекций для офицеров в полку.

В нашем училище было много поэтов. Был юнкер Владимир Чернявский, донской казак из станицы Усть-Медведицкой. Неплохо писал стихи, особенно злободневные, но плохо кончил.

Как я уже говорил, в училище устраивались два бала в год. Большой – 6-го декабря, в день училищного праздника и тезоименства Государя Императора, и малый, в лагере после съемок.

На большой бал приглашалось человек пятьсот. Тут был весь генералитет г.Иркутска, начиная с командующего военным округом, и их семейства. Приглашался также институт благородных девиц во главе с начальницей и каждый юнкер имел право пригласить своих родных и знакомых барышень с их родителями.

В вечер бала, училище представляло из себя волшебный замок. Зимний сад, с его дорожками между елей, перевитых золотистыми и серебряными бумажными лентами, и освещенный разноцветными фонарями; мраморные стены зал и коридоров, украшенные гирляндами из елочных веток и флагами – все это переносило нас, точно в другой мир, далекий от скучных занятий и обычной училищной жизни.

В танцевальных залах гремела музыка, юнкера, офицеры в парадной форме, штатские во фраках, дамы в бальных туалетах, институтки и гимназистки в своих красивых, хотя и скромных форменных костюмах – все это движется, смеется, танцует, веселится от души…

Бравурная мазурка сменяется краковяком, на д`эспань или мелодично-томным вальсом «На сопках Маньчжурии».

Наши юнкера были превосходные танцоры и особенно в мазурке. И сейчас помню, как хорошо танцевал Леня Валитский со своей «дамой сердца» Олечкой Торчаловской, блондинкой, всегда одетой, в своём белом платье напоминавшей статуэтку из Севера. Прекрасно танцевали и Вася Перовский, и Шура Кальпус. Наши партнерши гимназистки и институтки не уступали нам в этом искусстве.

Праздник кончен, завтра будний день, занятия, классы и бесконечные разговоры в курилке, в кроватях, про наших Марусь, Катюш, Олечек, унесших наши юнкерские сердца вместе с запахом своих волос и молодости.

Пройдет два года, наступит четырнадцатый год, грянет война и эти стройные, молодые, восторженные танцоры училищного бала полягут в жестоких боях под Варшавой, на Бзуре, в Карпатских горах, в лесах Восточной Пруссии. Сомкнутым строем «по-взводно» они пойдут ко Господу Богу на бал, честно, с восторгом отдав свои молодые жизни за Веру, Царя и Отечество.

Павел Шапошников.
Военная быль, 1961 год.
Tags: Русская армия
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments