"Перекличка" журнал РОВС (pereklichka) wrote,
"Перекличка" журнал РОВС
pereklichka

6 (19) августа. Преображение Господне

Именно к этому числу в Российской Империи старались приурочить производство юнкеров в офицеры. Один из самых памятных и радостных дней в жизни навсегда оставался в памяти русских кадровых офицеров. Многие из них оставили воспоминания о дне своего производства и нередко заголовки совпадают - 6 августа. Как правило, описания очень яркие и трогательные. К счастью, многие издания сейчас стали доступны. Но недавно натолкнулся на воспоминания, опубликованные в довольно редком эмигрантском журнале. Решил поделиться.

6 АВГУСТА.

Из давнишнего письма:
«…В.И. Свежевский расстрелян в Москве
за «злостную контрреволюцию»…»

День обещал быть чудесным. Предутренняя синева неба уже наполнилась солнечным светом. Туман от Дудергофского озера, проникнув через толщу березок у задней линейки, незаметно подкрался к баракам, поглотил переднюю линейку, орудия и одинокие фигуры часовых и, низко стелясь, медленно пополз к Царскому валику.

Лагерь еще не пробудился. Было тихо. Даже из караульного помещения не доносились обычные возгласы, - после «большой собаки» и от бессонной ночи юнкера осоловели и едва боролись со сном.

Первые лучи солнца, с трудом пробившись сквозь туман, скользнули по верхушкам бараков, заглянули внутрь на длинные ряды коек, заиграли улыбкой на счастливых лицах юнкеров, засветили золотом на новеньких погонах, саблях и портупеях.

- Господин юнкер, а господин юнкер Свежевский, вставайте, шесть часов, - говорил Николай, училищный «служитель», настойчиво теребя руку спящего.
- А? Что такое?
- Вставайте, время. Вы приказали разбудить.

Свежевский открыл глаза, прищурился от солнца, увидел офицерскую форму и лицо его просияло от счастья. «Сегодня производство и я – офицер!».

- Спасибо, голубчик. У меня еще много дел.
- Вот и вставайте, - с отеческой лаской – этот маленький и приветливый юнкер был его любимец – сказал Николай. Он ухмыльнулся и чуть было не добавил: «Знаем мы Ваши дела. Форму будете примерять, да перед зеркалом красоваться».
- Господи, как хорошо. Наконец-то я подпоручик.

Свежевский по привычку взглянул на висевший сбоку календарь. Больше зачеркивать не надо., - и ему стало как-то грустно. Сто старательно зачеркнутых кружков заканчивались… 6 августа 1911 года.

Потом он любовно посмотрел на блестящую саблю, улыбнулся, представляя себе, как будет носить ее, слегка придерживая, чтобы было слышно треньканье пряжек и ремней, но не грохот – «греметь саблей дурной шик».

«Сначала – домой. Пусть мама и Сережик увидят. Вот и его скоро в корпус, - подумал он, - только обязательно в мой родной, 2-й кадетский, а потом сюда… Михайлоном».

При мысли о корпусе Свежевский улыбнулся. Ему вспомнился далекий эпизод из кадетской жизни – первая встреча с Великим Князем Константином Константиновичем, так врезавшаяся в его память. Он десятилетним малышом стоял на левом фланге роты. Великий Князь, возвышаясь над сопровождавшим его директором и ротным командиром, остановиолся и спокойным голосом, чуть картавя, произнес:

- Здравствуйте, дети!

Потом, выслушав звонкий ответ, молча подошел к нему, самому маленькому кадетику, поднял, поставил на ближайший стул и, ласково теребя по щеке, спросил:

- Ну, великан, как тебя зовут?
- Виктор Иванович Свежевский, Ваше Императорское Высочество!

Великий Князь улыбнулся.

- Вот что, Виктор Иванович, расти скорее, а то мне с тобой неудобно разговаривать, - и Великий Князь бережно поставил его в строй.

Эта первая ласка в стенах корпуса осталась лучшим воспоминанием Свежевского. С этой встречи маленький кадетик почти перестал быть Свежевским, а сделался Виктором Ивановичем и с нее же у него началась любовь к Великому Князю, крепнувшая с годами и заставлявшая его радостно волноваться перед каждым новым посещением Великого Князя.

- Вставайте же, господин юнкер!

Свежевский вскочил. Поспешно влез в новенькие рейтузы, почти с болезненным усилием натянул матовые сапоги «от Гозе», схватил фуражку и саблю и на цыпочках побежал в «умывалку», к единственному в бараке большому зеркалу.

Там, несмотря на ранний час, вертелся одетый в полную парадную форму юнкер Колыванов, завзятый модник.

- А, Виктор Иванович, и ты встал. Вот, смотри, мундир что-то жмет. Надо Фрункеля позвать, - как бы извиняясь, сказал он, выходя из умывальной.

Свежевский нацепил саблю и подошел к зеркалу.

- Нет, что ни говорите, а Вы, Виктор Иванович, молодец и … подпоручик. Росту бы Вам прибавить – тогда совсем пистолет.

Он подобрал саблю левой рукой из под низу так, как делал красавец курсовой офицер конник Полянский и, подражая его походке, прошелся перед зеркалом.

- Прекрасно. Очень хорошо. Только … если куришь, куда же папиросу?

Дверь отворилась. Вошел неуклюжий плотный юнкер.

- Ты что тут делаешь?
- Сабурятина, здравствуй! Вот, смотрю рейтузы, хорошо ли сидят. Надо Фрункелю сказать, что-то тесно…
- А мне еще не привезли. Будет безобразие, если не поспеет.

Юнкера были приятели и мечтали выйти в одну бригаду. Но «Сабурятина» не дотянул до 49-й и махнув рукой на Европу выбрал Читу, где-то у черта на куличиках.

Предстоящая разлука печалила обоих и последние дни они почти не отходили один от другого.

- Слушай, Сабурятина, значит это решено. Мы будем часто переписываться, чтобы всё, понимаешь-ли, всё знать друг о друге. Это во-первых. Во-вторых, через год-два берем отпуск и оба – в Питер.
- Да ты к тому времени забудешь меня, увлечешься, женишься, ну и пропал.
- Как ты смеешь так говорить? А что женюсь, ну так что же. И она приедет. Покажу ей тебя и скажу: «Вот, смотри на этого крокодила, на эту Сабурятину, с которой мы три года душа в душу прожили».

Он рассмеялся, закурил и, уже не стесняясь присутствия приятеля, начал важно прохаживаться и одновременно примерять к себе и саблю и папиросу.

Потом, не осилив искушения, распустил саблю и гремя ею по полу, той же молодцеватой походкой вернулся в барак.

Там все ожило. Среди невообразимого хаоса открытых сундуков «от Зиновьева», чемоданов «из гвардейки», макаровских сапог, саквояжей, белья и обмундирования сновали полуодетые юнкера. Один, в бархатной фуражке «от Гепендикера», горячо доказывал своему соседу преимущества и удобства «мягкого верха» над жестким. Сосед, крепак Матушевский, полтавский хохол, бесстрастный как сапожная колодка, укрываясь с головой и зевая, - шум его разбудил, - пробурчал: «Не согласен. И вообще заткни фонтан своего красноречия».

Другой, тонняга конник, в синих рейтузах и лядунке, поверх юнкерской гимнастерки, с удовольствием ловил на себе завистливые взгляды «легких».

Третий – гвардеец, в «прикомандированном» гвардейском мундире, снисходительно взирал на толпу «армейцев». Отдельной шумной группою держались казачки, выделяясь шароварами и цветными лампасами. Один из них, «Бабай», длинный и тощий сибиряк, равнодушный ко всему, кроме Иртыша и сибирских шанег, держал в руках чью-то казачью кривую шашку в красивом и богатом серебряном уборе и захлебывался от восторга. Он готов был «отдать за нее и жену и боевого коня».

Вблизи на койке одиноко лежал, резко выделяясь белыми петлицами, пехотный мундир Лейб-Гвардии Измайловского полка и вызывал неопределенное, слегка саркастическое, отношение. Владелец его, портупей-юнкер Гескет, развивал теорию безболезненного перехода «через пехоту» в Гвардейскую Артиллерию.

Но лучшим, чарующим зрелищем, волновавшим даже стойкие сердца, были… красные чакчиры, единственной и несравненной Туркестанской отдельной конно-горной.

Свежевский, проходя, украдкой взглянул на чудесные чакчиры, вздохнул и присоединился к кучке юнкеров, окружавших небольшую фигуру «военно-статскогои морского» портного Фрункеля.

Пробило семь часов. С передней линейки донеслись красивые немного грустные звуки повестки. Им эхом откликнулись трубачи из соседних лагерей.

Кто-то, отгадывая общую мысль, пропел: «Трубач, труби отбой».

Фрункель, с мелком в руке, как истый художник, прищуриваясь и отступая, делал последние пометки на мундире высокого, смазливого юнкера. Он давно произвел всех в поручики, а кое-кого умышленно ошибаясь, называл графом, хотя единственный и настоящий граф, тихий и скромный Ивелич, находился другом конце барака.

- Это Вам, граф, не мундир, а прямо… сторублевая бумажка, - восторгался Фрункель, разводя вперед руками с растопыренными пальцами.
- Х…х…х…орошо. Х…х…хорошо. Только Ф…ф…рункель, зачем называете меня г…г…графом, - проговорил «граф» Коньков.
- Какая разница! Ну не есть, так Вы будете.
- Слушайте, Фрункель, а что Вам известно о Репнинском Штабе? – поинтересовался Листов, показывая длинные брюки, по его мнению, слишком широкие. – Жить-то там можно? – Листов всем надоедал с этим вопросом.
- Почему не можно жить? Там Ви себе найдете хорошее еврейское общество, - сострил Фрункель.
Юнкера загоготали.
- Черта ли мне в Вашем еврейском обществе?
- Чего Вам хочется, раз там нет другого? И почему думаете, - заговорил он деловым тоном, - что брюки широкие, когда Ваше главное место, - он ткнул ниже пояса, - такое жирное?

Свежевский, еще с корпуса сохранивший привычку выражаться изысканным языком Майн-Ридовских героев, и тут не удержался:

- Ах, великий бледнолицый брат «Жирное место»!

Листов, не на шутку рассерженный, бросился на него. Завязалась борьба, в конце которой оба бледнолицых очутились на полу. В суматохе никто не заметил появления высокого и представительного офицера, капитана Кузнецова, по-юнкерски – «Красивого».

- Встать! Смирно!

«Красивый» сверкнул пенсне, по привычке сложил руки в кулаки и, ударяя их один о другой, мерным голосом, и едва сдерживая улыбку, сказал:
- Юнкер Свежевский, Вы опять возитесь. Без пяти минут подпоручик и лежит на полу. И Вы, бледнолицый брат, встаньте.

Сконфуженные юнкера поднялись. А «Красивый», довольный шуткой, отражая на лице общую радость, медленно проследовал к выходу.

К чаю собралось немного. Лишь десятка три наиболее прославленных гурманов, пользуясь редким случаем, жевали свое и чужое. Свежевский тоже заглянул сюда, но за стол не сел. Постоял, подумал и, захватив пригоршню сахару, побрел в конюшню, к своей любимице – изящной «Казачке». Она издали узнала его и скосила глаз в ожидании ласки. Свежевский подставил ладонь и лошадь не спеша, едва касаясь ладони теплыми бархатистыми губами, начала втягивать сахар.

- Моя Казачка, красавица!

И охваченный острым чувством нежности, он крепко прижался щекой к шелковистой шее лошади и тихо сказал: «Ах, Казачка, если бы ты знала, как хорошо!». Из соседнего стойла раздалось негромкое ржанье. То маленькая Тура, гнедая меланхолическая лошадка завидовала чужому счастью.

- Погоди, Турочка, дам и тебе.

Свежевский подошел к ней, поделился сахаром, постоял и раздавая остатки направо и налево, двинулся к выходу. Из крайнего стойла с любопытством выглядывала морда громадного Фармазона, врага козерогов, которым он доставлял много горьких минут. Свежевский также был жертвой его «треугольной» тряски и дурного нрава.

- У, Фармазонище, зверюга лютая, на, лопай, - и из конюшни пошел к озеру.
У пристани, чуть волнуясь, стоял весь училищный флот, все 30 лодок во главе с красавцем «Кондором» - двухмачтовым судном «латинского парусного снаряжения».

Продолжение следует

Из журнала "Барские заметки"
Tags: Русская армия
Subscribe

  • Памяти генерала Корнилова

    31 марта (13 апреля) 1918 г., при штурме г. Екатеринодара, погиб Командующий Добровольческой Армией генерал-от-инфантерии Лавр Георгиевич…

  • Приказ Русскому Обще-Воинскому Союзу № 66.

    С.-Петербург, 12 апреля 2021 г. Семь лет назад, 12 апреля 2014 года, первый отряд русских добровольцев прибыл в город Славянск на помощь мирным…

  • Причины поражения Белых

    Главная из этих причин – захват красными власти в центре России. Большевикам достались все ресурсы Империи – от невероятных запасов драгоценных…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments