"Перекличка" журнал РОВС (pereklichka) wrote,
"Перекличка" журнал РОВС
pereklichka

Categories:

Стояла Русская держава... (часть 7)

Глава седьмая
УКРАДЕННАЯ ПОБЕДА

Правы были те офицеры, спорившие на ляоянском вокзале, которые бранили Куропаткина за пассивность и постоянную потерю инициативы. После Мукдена русская армия отступила к Сыпингайским высотам, закрепилась на них и встала в глухую оборону.

Но, как ни странно, правы становились и их оппоненты…

Несмотря на одержанные победы, силы Японии быстро истощались. Уже после Мукдена японская армия прекратила активные действия и перешла к позиционной войне. Главнокомандующий маршал Ояма признавал: «После целого года, победоносно завершившегося для нас Мукденом, японская армия в течение пяти с половиной месяцев не решалась перейти в наступление…» В боевых действиях Япония потеряла 270 тыс. человек, в том числе 86 тыс. погибших. Число безвозвратных потерь со стороны России было на 36 тыс. человек меньше. Экономическое и финансовое положение оставалось стабильным. Государственный банк России ни на один день не останавливал размен банковских билетов на золото, т.е. сохранялась золотая валюта. Пропускная способность Великого Сибирского пути увеличилась в несколько раз и на японский фронт шли свежие военные силы и современное вооружение. Позднее японские генералы признавались, что к лету 1905 года возможности японской армии подошли к пределу и еще одного наступления русских она бы не выдержала.

После Мукдена, на Сыпингайских оборонительных позициях, русские войска имели 370 пулеметов – гораздо больше, чем у врага. Германский завод «Людвиг Леве» по русскому заказу взялся изготовить еще пятьсот «Максимов» для Маньчжурской армии. Весной 1905 года, из резервных войск, остававшихся в России, на японский фронт ушло 40 000 добровольцев, не поколебленных никакими известиями о поражениях. В России, кроме 800 тысяч мобилизованных резервистов, оставался нетронутым боевыми действиями целый миллион солдат и практически вся гвардейская кавалерия. Японцам же пополнять войска стало почти нечем.

Но своё «Вундер-ваффе» самураи нашли.

В июле 1904 года японский военный атташе в Петербурге, полковник Акаши Мотоиро, появился в Швейцарии, где через террористку Веру Засулич установил связь с Лениным и Плехановым. Он выделил врагам Императорской России 750 тысяч золотых йен. 4 января 1905 года Ленин выпустил первый номер большевистской газеты "Вперед", призывая во время войны с внешним врагом к свержению русского правительства.

На юридическом языке любой страны мира подобная деятельность называется государственной изменой.

40 тыс. иен, уже во время войны, Япония выделила на организацию восстания на Черноморском флоте, дабы предотвратить его передислокацию на Дальний Восток (сработало на эскадренном броненосце «Князь Потёмкин-Таврический» и на миноносце №267). К слову сказать, «червивое мясо», как повод к расправе над командирами, было притянуто за уши, так как матросы сами отряжали людей для покупки на одесском Привозе продовольствия.

В конце декабря 1904 года по ничтожному поводу (увольнение четырех рабочих) вспыхнула многотысячная забастовка на Путиловском заводе (начальником мастерской здесь служил Рутенберг), которая затем перекинулась на другие предприятия. Организация забастовки велась опытными революционерами. К 4 января бастовало 15 тыс. рабочих, к 6 января - 26 тыс., к 7-му - 105 тыс., к 8-му -111 тыс. Была парализована работа значительной части оборонных предприятий, что с радостью отмечалось японской разведкой. Образовался стачечный комитет, с мощным денежным фондом помощи бастующим (большей частью - из тех же иностранных денежных средств; рабочие, конечно, об этом не знали), из которого им платили пособия не меньше заработной платы.

При умелом использовании транспортных трудностей в военное время, в России были организованы широкомасштабные, кровавые беспорядки. Газеты, к примеру, «Русское слово», помещали заметки типа: «Александрополь. 3 мая. Убит ночью городовой. Ему было нанесено до 30 ран, нос и уши отрезаны».

Еще во время боевых действий в Маньчжурии революционерами был блокирован Транссиб и снабжение русских войск резервами и боеприпасами резко ухудшилось. В Чите большевик Бабушкин, совместно с Курнатовским и Костюшко-Валюжаничем, учредил так называемую «Читинскую республику», ставшую главной «пробкой» на Транссибе.

С 31 августа 1905 года Павел Карлович Ренненкампф перешел в распоряжение Главнокомандующего на Дальнем Востоке. Главной задачей, стоявшей перед ним, стала отправка воинских частей из Маньчжурии в центральную Россию. Армия, еще вчера готовая идти в сражение, осталась не у дел и моментально началась ее деморализация. Транссибирская магистраль была блокирована, Харбин и вся «Маньчжурка» грозили превратиться в «пороховую бочку».

Ко всему прочему, император 17 октября подписал манифест о Думе и гражданских свободах, который вместо успокоения принес еще больше проблем: узнав о последнем, народ рассуждал: «Видать, налоги новые придумали».

Местные администраторы, в том числе и военный губернатор Забайкальской области И. Холщевников, в этой ситуации попросту растерялись, и инициативу тотчас перехватили революционеры (социал-демократы и социал-революционеры), начавшие создавать свои вооруженные формирования. Чита грозила стать “фитилем” к маньчжурской “бочке”.

9 ноября П. Ренненкампф назначается командующим 7-м Сибирским армейским корпусом. Но в Сибирь ещё надо было попасть: власть на станциях КВЖД и ЗабЖД захватили «революционные комитеты». В этот-то момент боевого генерала и назначили командовать карательной экспедицией, теперь уже против собственных «боксёров». Его отряд, разместившийся в эшелоне, двинулся из Харбина к Чите.

Исследователь истории забайкальского казачества Николай Смирнов обратил внимание на факт: “В карательном отряде Ренненкампфа казаков не было, за исключением 2-3 офицеров, заседавших в суде. Конницу отряда представляли две конно-охотничьи команды из состава стрелковой дивизии. Подчеркивание участия казаков в расстрелах было призвано для возбуждения ненависти населения к казакам. Уже тогда закладывался стереотип мышления: «казак — убийца”. Да и суд у Ренненкампфа, пусть и военно-полевой, но всё же существовал.

20 января 1906 года к городу приблизились сразу две карательные экспедиции. Та, которой руководил барон А. Меллер-Закомельский, состоявшая из 200 солдат при двух орудиях, остановилась у озера Кенон и была готова оттуда устроить артобстрел Читы-I. Другая, под командованием Павла Карловича, прибыла на станцию Песчанка. Сюда 19 января был вызван и по прибытии арестован губернатор И. Холщевников. Городу был предъявлен ультиматум, в приказе № 5 генерала Ренненкампфа было кратко сказано: “Сдать оружие”. А его в Чите было не просто много, а чрезмерно. Только на станции Чита-поселок мятежники захватили 37 вагонов с оружием, которого, по вине «борцов за свободу», не хватало для победы над врагом. На руках восставших находилось около 30 тысяч винтовок и около 2,5 миллионов патронов. Большевики привлекли на свою сторону солдат запасных полков. Но даже они не рискнули противостоять боевому отряду во главе с прославленным генералом. Было принято решение сдаться.

В ночь на 20 января 1906 года начались аресты, суды, а затем и расстрел на станции Мысовая «борца за народное счастье» Бабушкина, пытавшегося провезти из Читы партию оружия для экспорта читинского мятежа в Иркутск. Лишь спустя годы стало ясно, что Чита в тот момент отделалась “малой кровью”. Городу повезло, что Ренненкампф опередил «коллегу».

Спустя несколько дней после этих событий раздраженный генерал А. Меллер-Закомельский, прибывший в Читу чуть позже, докладывал Николаю II: “Ренненкампфовские генералы сделали крупную ошибку, вступив в переговоры с революционерами и уговорив их сдаться... Бескровное покорение взбунтовавшихся городов не производит никакого впечатления”. По свидетельству жены генерала Веры Николаевны Ренненкампф, император лично выразил недовольство действиями ее супруга в Сибири, а именно “слишком мягким, гуманным усмирением революционного движения”. Характерно, что А. Меллер-Закомельский был награжден 200 тысячами золотых рублей, между тем, как П. Ренненкампф не получил ничего...

Чрезмерна ли была генеральская жестокость? Необходима ли? Рассмотрим проблему, как говорят киношники, «при контровом освещении».

В 1886 году Восточная Сибирь принимала американского журналиста Джорджа Кеннана. Командировку он описывал так:

«Мы провели два часа в имении богатого сибирского фабриканта Колмакова, приблизительно в ста верстах от Тюмени. Дом представлял собою двухэтажную виллу, обширную, удобно расположенную и обставленную. Из окон открывался вид на пруд и тенистый сад с извилистыми дорожками, тенистыми беседками, длинными рядами земляничных и смородинных кустов и душистыми клумбами. На одном конце сада находилась оранжерея, полная гераней, вервен, гортензий, кактусов, лимонных и померанцевых деревьев, ананасов и других видов тропических и полутропических растений, а сейчас же подле неё теплица, полная огурцов и мускатных дынь. В середине возвышался зимний сад. Этот маленький хрустальный дворец представлял собой рощицу из бананов и молодых пальм, между которыми извивались тропинки, окаймлённые куртинами цветов; там и сям среди этого волшебного сада стояли садовая скамейка или удобное кресло. Деревья, цветы и кустарники росли не в горшках, а прямо на земле. Нам казалось, что мы были перенесены в тропические края… «Кто бы мог подумать,-сказал мистер Фрост, опускаясь на скамейку,-что мы будем отдыхать в Сибири под сенью бананов и пальм?» …Мы вернулись назад в дом, где нас ожидал уже холодный ужин, состоявший из икры, маринованных грибов, дичи, белого хлеба, пирожных, земляники, водки, двух или трёх сортов вина и чаю».

Писатель Леонид Габышев, в романе «Одлян, или Воздух свободы» рассказывал о земляке Колмакова, Павловском, устами местных старожилов:

«Дом его стоял – я еще застал этот дом – около пруда, примерно на том месте, где барак сейчас гнилой стоит. Дом его богатый, роскошный был. Дворец, да и только. Мраморные ступени вели от дома к пруду. Оранжерея рядом, зимой и летом – цветы. А потом и дворец, и ступени, и всю оранжерею выкорчевали и барак построили…»

От этих-то с т р о и т е л е й с в е т л о г о б у д у щ е г о и пытались спасти нашу Родину Государь Император, Ренненкампф и Меллер-Закомельский.

Николай Егорович Врангель в мемуарах вспоминал: крестьяне выселяли помещиков из родовых гнёзд, иногда даже не выгоняли, а помогали «благодетелю» уложить в экипаж узлы и чемоданы, подсаживали, желая счастливого пути. «Поезжай, батюшка, пока ещё цел. Да ключи не забудь передать от амбаров. По-Божьему, значит, по-суседски». Затем усадьбы грабили, поджигали и с награбленным добром преспокойно возвращались домой. Тысячные отары помещичьих овец топили в реках, вспарывали животы племенным жеребым кобылам, заживо свежевали барских быков, что описал И.А. Бунин в «Деревне», толкли в ступках редкий фарфор, резали в куски старинные картины. И никто, как правило, не сопротивлялся...

А знакомая Врангеля, молодая княгиня, вполне, кстати, либеральная по убеждениям, нашла способ борьбы с подобным злом. Она собрала крестьян и пообещала, осенив себя крестным знамением: если у нее сожгут хоть одну скирду, сгорят все соседние деревни. Состояние потратит, в каторгу пойдет, но спалит дотла. Соседей сожгли - ее не тронули...

Великий князь Николай Николаевич осенью 1905-го жил в своем тульском имении Першино. Все железные дороги вокруг бастовали. В окрестностях бродили шайки бунтовщиков, пылали помещичьи усадьбы. В это время Великий князь получил депешу от своего племянника, Государя Императора, вызвавшего его в столицу.
-Седлайте охотничьих лошадей,-сказал он, дочитав телеграмму…

В сопровождении всего нескольких гостей и верных псарей Великий князь проехал верхом в с ю в о с с т а в ш у ю г у б е р н и ю и на паровозе, которым управлял знакомый инженер, прибыл в Петербург к полному изумлению всех, чтобы получить назначение на пост Главкома гвардии и Петербургского военного округа.

По-моему, вполне заслуженно.

Ульянов-Ленин в своих статьях утверждал, что «генеральная репетиция», (по его глумливому выражению), охватила больше трети уездов по всей России. Он писал: «Крестьяне сожгли до 2 тысяч усадеб… К сожалению, эта работа была слишком мало основательна! К сожалению, крестьяне уничтожили тогда только пятнадцатую долю общего количества дворянских усадеб, только пятнадцатую часть того, что они должны были уничтожить». (ПСС, том 30, стр.322). Только сам он предпочитал жить впоследствии не в крестьянской избе, а в неуничтоженных, «к сожалению», особняке Кшесинской и помещичьей усадьбе Горки…

В сентябре 1905 года Ленин инструктировал «сознательный пролетариат»: «Эти, общепризнанные теперь во всем мире, мастера военного дела, японцы, перешли также к ручной бомбе, которой они великолепно пользовались против Порт-Артура. Давайте же учиться у японцев!»

При встречах с верными учениками японцев полковник Акаши настаивал на организации вооруженных повстанческих отрядов численностью до 100 тысяч человек, давая понять, что японское правительство готово за свой счет вооружить эти отряды. "Мы готовы, - говорил революционерам японский резидент, - помогать вам материально для приобретения оружия, но самое главное, движению этому вы не должны давать остывать и вносить таким образом в русское общество элемент постоянного возбуждения и протеста против правительства".

В России Акаши имел агентурную сеть, через которую поддерживал связь с революционными партиями на местах. Особый упор Акаши делал на работу среди революционеров национальных окраин Закавказья, Финляндии, Польши. Он организовывал крупные транспорты оружия в Тифлис, Баку и Батум. В разговоре со своим агентом, революционером и будущим советским дипломатом, Георгием Деканозовым, полковник Акаши инструктировал его, чтобы выступления носили характер антиправительственный, антицарский, для чего следовало громить имущество, принадлежащее Удельному Ведомству. По указанию Акаши в этом направлении производится ряд подрывных акций в Таврической губернии. На разные путевые расходы Деканозов только в мае получил 125 тыс. франков.

Весной - летом 1905 года планировалось переправить в Россию около 25 тыс. винтовок. Только весной 1905 года японская разведка передала революционерам средства на покупку 14 тыс. винтовок общей стоимостью 382 тыс. франков. Кроме того, из японских денег 200 тыс. франков получили эсеры на приобретение яхты "Каликста Гарция" и оплату экипажа. Отправка оружия готовилась через Гамбург и Марсель.

Финский журналист и революционер, Конни Циллиакус, сообщал ЦК эсеров, что через него поступило пожертвование от американских миллионеров в размере миллиона франков «на вооружение народа» и финансирование всех, без ограничений, революционных организаций. Боевой организации Савинкова, например, из этих «зарубежных грантов» досталось сто тысяч. Из Марселя же отправлялось оборудование для подпольной типографии. Русская разведка сумела выйти на подрывной центр японского резидента не сразу. Но, установив его, она внедрила туда своего агента, который периодически сообщал в Петербург о планах Акаши.

Русские жандармы, осуществившие тайный обыск в квартире полковника, обнаружили его переписку с русскими революционерами, списки агентов (Гроссфельд, Додсон, Рейнштейн и др.), прокламации, напечатанные на гектографе по-русски. Одна из прокламаций призывала все революционные фракции к общей борьбе против Самодержавия по плану, намеченному Гапоном.

Акаши торопил революционеров с переправкой оружия в Россию. "Работайте энергично. Найдите способ для отправки. Надо кончать в скором времени" (май 1905). Среди бумаг Циллиакуса русская разведка обнаружила записку с перечислением количества оружия, переданного революционным партиям: 8 тыс. винтовок - финским националистам, 5 тыс. винтовок - грузинским националистам, тысяча - эсерам, 8 тыс. - другим социалистическим партиям и еще 500 карабин-маузеров - для раздачи между финскими националистами и эсерами.

Настрой российской интеллигенции и части дворянства развивался в сторону конфронтации с законной властью. Считалось дурным тоном поддерживать правительство. В общественное сознание через либеральную и социалистическую печать внедрялось представление, что добиться лучшей жизни можно только "в порядке насильственном, революционном". Компромиссы отвергались. Сотрудничество с властью расценивалось как предательство. Коренные основы государственности, отечественные традиции и обычаи подвергались глумлению, объявлялись отжившими, отсталыми. Российский патриотизм подвергался шельмованию и осмеянию. Власти противопоставлялась некая "прогрессивная общественность".

В то время когда тысячи русских солдат погибали на японском фронте, эта "прогрессивная" общественность готовила в стране смуту.

Происходило чудовищное: значительная часть русского образованного общества и правящего класса хотела поражения России в войне с Японией. Волна слепой ненависти к Отечеству затопила головы российских интеллигентов, лишенных национального сознания. В Петербургском Университете открыто продавались заграничные журналы «Искра», «Революционная Россия», «Освобождение», нелегальные брошюры, портреты революционных деятелей и теоретиков социализма, открытки с карикатурами на Государя Императора. Дворянство и интеллигенция с каким-то патологическим сладострастием ожидали падения Порт-Артура и других русских крепостей. «Общей тайной молитвой, - писал немецкий журналист Г. Ганц, живший в Петербурге во время войны, - не только либералов, но и многих умеренных консерваторов в то время было: "Боже, помоги нам быть разбитыми"...

В одном из печатных органов «русской» интеллигенции, газете «Освобождение», №63 за 7 января 1905 года, говорилось: «Если русские войска одержат победу над японцами, что, в конце концов, совсем уже не так невозможно, то свобода будет задушена под крики ура и колокольный звон торжествующей империи. Только диверсия в тылу русской армии и внутренние волнения в России могут предотвратить такой исход войны».

Да что говорить об интеллигенции, когда подобную позицию разделяли некоторые государственные деятели! В июле 1904 года опальный политик С.Ю. Витте цинично заявлял: "Я боюсь быстрых и блестящих русских успехов; они бы сделали руководящие Санкт-Петербургские круги слишком заносчивыми... России следует еще испытать несколько военных неудач".

Бытует мнение, что Русско-Японская война в народе была крайне непопулярна, что «ура-патриотизм» угас с первыми поражениями, а вместе с ним сошла на нет и помощь тыла действующей армии. Но если мы вновь откроем газеты тех лет и почитаем хронику, то и этот живучий стереотип подвергнется ревизии… Итак, взглянем на зиму-весну 1905 года – уже после Порт-Артура и Мукдена, накануне Цусимы.

В январе Тамбовский губернский комитет Красного Креста отправил на фронт 250-местный лазарет. Тамбовчане отправили в армию 430 пудов табаку, 88 пудов ветчины, 187 пудов сахару. Супруга ташкентского губернатора Тевяшева по подписному листу собрала за 2 месяца с начала года 53 тысячи на санитарный эшелон для 800 раненых. Граф Бобринский в Киеве пожертвовал для солдат 10 тысяч пудов сахара-рафинада. Киево-Печерская Лавра за время войны собрала на усиление флота 66 тысяч рублей.

В те времена, в конце тяжелой войны, в газетах можно было прочесть тревожные заметки типа «Вздорожание хлеба»: на окраинах Москвы ржаной кислый хлеб продавали вместо двух копеек по три, а в центре – по 2; ржаной сладкий (я и не знал, что был такой) – вместо 2 копеек – по 3; на окраинах и по 3 копейки за фунт – в центре.

Пуд пшеничной муки на московском хлебном рынке стоил от 87 до 92 копеек.

Общество русских драматических писателей и оперных композиторов решило отчислять Красному Кресту на все время войны половину своих гонораров. Кроме того, они единовременно пожертвовали тысячу рублей в пользу защитников Порт-Артура и пленных нижних чинов, а их семьям, вдовам и сиротам – еще пять тысяч. Служащие Самаро-Златоустовской железной дороги прислали на постройку военных кораблей 5481 рубль, супруга тамбовского губернатора фон дер Лауница на помощь раненым – 7166. В православных храмах Санкт-Петербурга на помощь раненым и увечным воинам сбор пожертвований дал с начала войны 107 тысяч. Во всех храмах России подобный сбор дал с начала боевых действий 920 000 рублей. Кроме того, на 25 мая 1905 года собрано в кружки, помещенные в различных казенных и общественных учреждениях страны, 1 миллион 18 тысяч 525 р. Харьковские евреи дали на Красный Крест сорок две тысячи серебром.

Разрешите еще одно сравнение: реклама петербургского оружейного магазина в те дни предлагала обывателям ружье - пулемет Винчестера за 50 рублей и пистолет Браунинга за 19… Американский легковой «олдсмобил» стоил три сотни.

Казанские дворяне обязались ежемесячно переводить на счет общедворянской организации помощи больным и раненым воинам 1870 рублей на содержание фронтового санитарного отряда. Служащие центральных и местных учреждений ведомства государственного контроля собрали по подписке на усиление флота девяносто три тысячи.

С начала войны по май 1905 года в особый комитет Е.И.В. Великой Княгини Елизаветы Феодоровны помощи вдовам и сиротам павших воинов поступило пожертвований на 519 112 рублей. Самым щедрым дарителем был известный публицист, князь Мещерский, с пятитысячным даянием.

В июне попечительный совет херсонских сестер милосердия снарядил на передовую третий санитарный отряд на 100 коек. Главком Маньчжурской армии, генерал от инфантерии Линевич, сменивший Куропаткина, отмечал превосходное санитарное состояние русских войск.

Созданный Великой Княгиней Елизаветой Федоровной, Порт-Артурский комитет перевел в Токио 11 414 рублей для раздачи русским пленным и выдал пособия нижним чинам армии и флота, а также их семьям, на сумму 111 827 рублей.

С 3 февраля 1904 по 3 июля 1905 г. во все организации одной лишь Москвы поступило денег и вещей на 7 миллионов 460 тысяч рублей, не считая миллиона 78 тысяч, пришедших на счета Общедворянской и Общеземской организаций. На театр войны было отправлено одежды на 3 209 000 рублей.

Гельсингфорсская Мариинская женская гимназия отправила на передовую 76 тюков пасхальных подарков. От неизвестного дарителя на фронт ушло 100 полушубков и 100 пар валенок. Генерал-лейтенант Флуг пожертвовал «серым шинелкам» 1112 солдатских рубах, 1185 портянок и 1016 кальсон. Не сидевшим в окопах трудно понять его щедрость…

Проживавшие в Северной Америке сирийцы (!) пожертвовали в пользу русских раненых и больных почти две тысячи долларов, а неизвестная француженка – тысячу франков. Братья Ротшильды перевели на русских раненых десять тысяч франков, Парижский банк – пять тысяч. Германский Красный Крест прислал в Иркутск лазарет на 100 кроватей и вспомогательный поезд для перевозки 200 раненых.

В заключение скажу, что после Цусимы на добровольные пожертвования россиян всех слоев и сословий было построено 18 минных крейсеров, в том числе - «Эмир Бухарский» (в честь миллионного пожертвования), 4 подводные лодки и быстроходное посыльное судно «Князь Михаил», на который собрали 2139 рублей артиллеристы 4-го Сибирского корпуса.

И это – война, «не поддержанная ни народом, ни обществом?!» А какого она заслуживает названия, коль скоро русские вели ее за то, чтобы Сибирь по Лену не отошла к Японской империи?

Предлагаю – Восточная Отечественная…

Антон Иванович Деникин, участник русско-японской войны (тогда еще подполковник) писал: "Ко времени заключения мира русские войска на Сыпингайских позициях имели 446,5 тыс. бойцов (под Мукденом - около 300 тыс.). Армия пополнила и омолодила свой состав и значительно усилилась технически. Дух не был сломлен, а эшелоны подкреплений шли к нам из России в бодром и веселом настроении... Японская же армия, стоявшая против нас, имела на 32% меньше бойцов. Япония была истощена: среди пленных попадались старики и дети. И на вопрос "что ждало бы нас, если бы мы с Сыпингайских позиций перешли в наступление?" - отвечал тогда, отвечаю и теперь: - Победа!»

В этих условиях силы, которые спровоцировали Японию на войну с Россией, забеспокоились, что дальнейшие военные действия приведут к полному разгрому Японии и резкому усилению позиций России в дальневосточном регионе. В США и Англии началась агитация за мир, который бы закрепил военные победы Японии и национальное унижение России. Американские, например, СМИ, еще недавно безоговорочно поддерживавшие агрессию Японии, заговорили о мире. Посредником вызвался быть президент США Теодор Рузвельт.

Николай Второй согласился на переговоры при обязательном условии предварительного согласия со стороны Японии, чтобы Россия не выглядела стороной, запросившей мира. Представителем России был назначен всё тот же Сергей Юльевич Витте, ещё недавно боявшийся русских военных успехов, лишь бы не вызвать в стране угара ненавистной ему русской великодержавности...

Во время пребывания графа в США его учили любви к России... американцы! Некто Уайлей из Сандборна, штат Индиана, прислал Витте стихотворение в письме: «Скоро ли мы забудем?», где вспоминал дружественную Штатам Россию во время Гражданской войны с южанами. Такое же письмо прислал Уэбб из Сан-Антонио, о былой дружбе России с Америкой и о проявленном русскими участии в судьбе американского народа. Джеймс Вебер писал ему из Бостона: «Мистер Витте, не унижайте России, стараясь добиться симпатии Соединённых Штатов! Пусть Россия понадеется на собственные силы, и она выйдет победительницей!»

Газета «Wall Street Journal» поместила сочувствующую России статью, доказывая, что, ввиду неизмеримого превосходства России над Японией в человеческом потенциале и оборонном пространстве, Россия должна победить. Продолжая войну, Япония погибнет.

В умении разумно оценивать действительность Сергея Юльевича превзошли даже Ротшильды, предоставившие императорскому правительству займ в 800 миллионов долларов! С революцией удалось справиться, в значительной степени, благодаря этим средствам...

Японцы выдвинули требования: уступка южной ветви КВЖД; Сахалина и Курил; уплата контрибуции; ограничение русского Тихоокеанского флота; ликвидация оборонительных сооружений Владивостока.

Николай II выставил свои условия: «Ни гроша контрибуции, ни пяди земли!» Он оставался непреклонен даже под давлением Теодора Рузвельта и кайзера Вильгельма. Император готов был продолжать войну, заявив, что Россия не побеждена и не находится в положении Франции 1870 года.

Из Маньчжурии японские войска уходили одновременно с русскими. Россия не сокращала свой Тихоокеанский флот. Ни одно русское судно, интернированное в иностранных портах, не выдавалось Японии. В качестве крайней уступки Россия согласилась передать Японии южную часть Сахалина, но японцы не имели права укреплять её и должны были вернуть северную половину. Свободным должно было оставаться плавание русских судов в проливах Лаперуза и Татарском. Россия соглашалась оплатить лишь содержание своих военнопленных.

«Это – последняя уступка!» -заявили русские дипломаты по распоряжению императора. В зале переговоров воцарилась мёртвая тишина. Всем было ясно, что подобная позиция равнозначна продолжению войны.

«Японское правительство, в целях восстановления мира, принимает эти условия!»-раздался голос главного японского делегата Комура.

Потрёпана же была на «победоносной войне» Страна Восходящего Солнца, если отказалась почти от всех своих требований... Первые же сообщения об условиях, на которых был подписан Портсмутский мир, вызвали в Японии шквал протеста. В течение нескольких дней антиправительственное движение против мирного договора охватило большую часть Японии. Народные митинги, выступления и демонстрации протеста проходили во всех районах страны. Высшим проявлением народного негодования стало открытое восстание в Токио, получившее в историографии наименование "Хибия дзикэн" (Инцидент в Хибия). Лидерами ультра - патриотических и националистических организаций 5 сентября в Токио был организован всеяпонский митинг, на котором прозвучала резкая критика политики правительства и условий Портсмутского договора. Возникшая потасовка с полицией стремительно переросла в общегородской бунт. Восставшие громили полицейские будки и участки, резиденции членов кабинета министров, жгли христианские церкви и трамвайные составы. Беспорядки, продолжавшиеся 5, 6 и 7-го сентября привели к тому, что фактически власть в городе на несколько дней перестала существовать.

Вместо «Урадзиосутоку» и «русской Сибири до Лены» японцы получили 270 тысяч убитых и раненых, послевоенную экономическую депрессию, 100-ое увеличение одних лишь прямых налогов, безработицу, стремительный рост цен, Курилы и лишь половину «Карафуто», причём без укреплений…

Сергей Юльевич Витте, вместе с титулом, получил и в обществе, и в народе кличку «Граф Полу-Сахалинский». В театрах-варьете шансонетки, вертя в воздухе голыми ножками, распевали, вызывая овации:

Смотрите все на Витте,
На графа из Портсмута,
Чей спорт любимый – смута!

Антон Васильев
Tags: Государство Российское
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments