"Перекличка" журнал РОВС (pereklichka) wrote,
"Перекличка" журнал РОВС
pereklichka

Categories:

Берлинский конгресс как матрица нового мирового порядка


«- Князь, почему мы не вошли победителями в Константинополь? (…) Как мы тогда шли!.. После Филиппополя... Вас не было с нами. Вас увезли... Январь... Оттепель... Снег тает. Совсем весна... Лужи блестят на солнце, и повсюду радость победы. Я шел с полком по шоссе... По сторонам лежали трупы убитых турок и болгар... Резня была... Конские трупы, обломки повозок, домашняя утварь... Ужас!.. Весь ужас войны был перед нами!.. Но, если вся эта здешняя красота - наша - ужас войны оправдан, все прощено и забыто... Мы уничтожили армию Сулеймана. Семь дней мы шли среди трупов. На привале негде стать - всюду тела... И запах!.. Мы ночевали среди разлагающихся трупов... Днем - жара нестерпимая, жажда охватывала нас. По канавам вдоль шоссе вода... Подойдешь напиться - там трупы, нечистоты, кровь, вонь... Солдаты пили эту воду - нельзя было их удержать.
Я думаю, там и начался этот ужасный тиф, что косит теперь нашу армию. 16-го января мы подошли к Адрианополю. Шел дождь. Резкий, холодный ветер прохватывал нас насквозь. Мы входили и город вечером. Темно... Грязь непролазная, поиска растоптали улицы. Кое-где тускло светятся окна. Куда ни приткнемся везде грязь, теснота, все забито людьми, бежавшими из сел. Мы стали за рекой Марицей, в предместье, у громадного каменного моста очень древней постройки. Была объявлена - дневка. Нам было приказано заняться исправлением мундирной одежды... Мы поняли - для входа в Константинополь! 19-го января - уже вечер наступал - слышим, за рекою гремит "ура!". Вспыхнет в одном квартале, перекинется в другой, смолкнет на несколько мгновений и снова загремит. Потом совсем близко тут же, за рекой, оркестр заиграл гимн. Мы послали узнать, что случилось? Оказалось, что приехали турецкие уполномоченные для переговоров о мире, с ними кавасы привезли золотое перо и чернильницу. Великий Князь Главнокомандующий лично объявил о заключении перемирия... Князь, почему мы раньше не вошли в Константинополь?.. С победной музыкой, с барабанным боем, с лихими песнями?..

- Не знаю, Алеша. Не знаю...

(…)

- Наши чудо-богатыри орлами перелетели через Дунай и Балканские горы... Наши деды побеждали величайших полководцев мира - Карла XII, Фридриха Великого, Наполеона - и теперь с нашим прекрасным солдатом, сломив сопротивление Османа и Сулеймана, - мы не вошли в Константинополь!.. Почему?..

- Не знаю... Не знаю...

Алеша посмотрел на Болотнева сухими воспаленными глазами и с горечью сказал:

- Народ не простит этого Государю... Вы, князь, только говорите, что не знаете, почему мы не вошли во взятый нами, по существу, Константинополь. Нет... Вы знаете, как знаю я, как знает каждый самый последний солдат нестроевой роты... Англия не позволила!.. Дип-пло-мат-ты смешались!.. И Государь сдал. Перед дипломатами. С такими солдатами нам бояться Англии? О!.. какую ненависть к себе в эти дни посеяла в Русских сердцах Англия... Нет, не простит наш народ Государю этого унижения...

(…)

- Пойдемте потихоньку, Алеша. Сыро становится. Вам нехорошо сыро. Вы вот и вовсе побледнели опять. (…)

- Ничего, я окрепну... Я думаю, князь, народ тогда Государя любит, когда победы, слава, Париж, Берлин, когда красота и сказка кругом царя, величие духа... Смелость... Гордость... дерзновение. Тогда и муки страшные и голод и самые казни ему простят... А вот как станут говорить - англичанки испугался... Нехорошо это, князь, будет... Ах, как нехорошо...»

Когда читаешь этот пронзительный, надрывный диалог двух искалеченных русских воинов, кажется что-то звучит он сейчас, где-то на окраине некогда Великой России. Диалог этот взят из романа генерала П.Н. Краснова «Цареубийцы», в котором подробно описана Балканская война – в славе русских побед, горе русских жертв и… позора русского поражения. Дипломатического поражения, которым были перечёркнуты наши жертвы и наши победы.

История Балканской войны очень важна для нас, так как по существу именно её итоги легли в основании нового мирового порядка, а её сценарий затем в различных версиях воспроизводился не единожды – всякий раз для подрыва русских сил. Если в лучшие времена решающим фактором мировой политики была сила и доблесть армий, и споры разрешались на поле битвы, то при новом мировом порядке решающими сделались совсем иные силы, а армии превратились в заложников оных…

Во второй половине 19-го века заказчики и подстрекатели русской революции уже сформулировали, что для неё требуется большая война. Даже в революционных листовках, распространяемых по Петрограду в 70-х годах, прописана была именно война, которая должна породить революцию. В написании данных прокламаций подозревали Чернышевского, но тот клялся, что не имеет к ним касательства.

Нужно отдать должное тогдашнему русскому правительству – оно не желало войны. Не желал её, прежде всего, Император Александр II. Однако, русское общество не обладало осторожностью своего монарха. Восстания балканских славян возбудили в нём жажду пролить кровь за веру Православную и угнетёнными магометанами братьев.

«Не корысть, не личная выгода, а высокое в своем смирении чувство. Их предваряли о суровости предстоящего жребия, и получали в ответ: "Положил себе помереть за веру", "сердце кипит", "не терпится", "хочу послужить нашим", "наших бьют", "к нашим, заодно постоять", - вот краткие ответы, звучавшие спокойной искренностью и такой душевной простотой, в которой слышалась неодолимая мощь. Чувствовалось, что перед вами, в смиренном облике, без горделивой самодовольной осанки, стояли герои, - скажу больше: люди того закала, из какого выходили мученики первых времен христианства. Да, нам приходилось сподобиться узреть самое душу народную?», - писал в те дни один из главных поборников общеславянского дела Иван Аксаков.

На Балканы отправляются русские добровольцы во главе с генералом Черняевым, ставшим тотчас народным героем. Создаются общественные комитеты в помощь «братушкам». Пожертвования на славянское дело вносится всеми: от бедного крестьянина до знатного вельможи. В этом являлся редкий дух национальной солидарности, чуждый сословным или каким-либо иным интересам.

Правительство поначалу оставалась к общему делу безучастным, о чём свидетельствует, в частности, М.Н. Катков, свидетельствовавший, что «будь малейшее руководство со стороны правительства, малейшее пособие государственной организации, этой силой народного чувства можно было бы совершить дела великие». «Но правительство наше, оставаясь верным своим международным обязательствам, не принимало никакого участия в направлении добровольного движения русских людей на личные жертвы, - продолжает вслед за Михаилом Никифоровичем В.В. Крестовский. - Оно только не препятствовало ему, - по убеждению одних, - потому что никто же не мог ожидать, чтобы русское правительство, единое со своим народом, шло против лучших и святейших его стремлений; по объяснению же других, - потому что в этом движении оно будто бы усматривало удобную возможность сбыть из России немало, так называемых, беспокойных, шатущихся и пролетарных элементов, как и вообще дать выход или открыть клапан, с одной стороны - для народного воодушевления, а с другой - для накопившихся, будто бы, внутри России опасных политических газов. Но эти последние газы, как увидим ниже вовсе не помышляли воспользоваться открытым для них клапаном: дома им казалось "вольготнее". Как бы то ни было, правительство осталось во всем этом движении в стороне, предоставив инициативу и направление его самому обществу».

Равнодушие правительства вызывало негодование патриотов. Князь В.П. Мещерский в статье «Славянская летопись» констатировал: «Не ум, а сердце страдает; не дурные, а лучшие инстинкты, самые святые чувства русского человека и Русского народа возбуждены в настоящую минуту – и возбуждены для того, чтобы страдать от сильного горя и жгучего оскорбления.

Не несколько мечтателей, а сотни, тысячи людей в бесконечно великой России чувствуют и сознают, что совершается что-то такое в мире, что что-то идет наперекор причине бытия России, ее цели, ее призванию, ее стремлениям и ее желаниям.
Страшный поворот делает Россия после 1000 лет существования, – это чувствует всякий из миллионов русских.

Она проснулась от криков и воплей миллионов перерезываемых славян, вздрогнула, очнулась; святая искра зажгла ее сердце, она произносит с любовью слово: Христос; она проклинает Его врагов, она хочет рвануться на помощь к братьям, она чувствует, что для этого она жила тысячи лет, она чует, что если она не сделает этого, она будет изменницей тому, что ей всего дороже – ее вере, ее Церкви, ее кровному родству; она чует, что она будет проклята умирающими братьями и опозорена смехом всего мира – и вот, говорю я, она рвется на помощь славянам, бескорыстно и нелицемерно, но, как в ужасном кошмаре, она рвется – и ничего не может сделать!

Она ничего не может предпринять, кроме роли сиделки и врача над ранеными славянами Балканского полуострова!

Такой исторической минуты Россия еще не переживала...

Ее заставляют говорить себе и говорить Европе, что ей страшно сражаться и умирать в борьбе с врагами Христовой Церкви.

Ее заставляют быть соучастницей того отвратительного заговора европейских держав, которые, все до единой, предпочитают целость турецкой империи и истребление пожарами и резней славянских земель вмешательству в это дело, потому что они все до единой – и Германия, и Австрия в особенности, ненавидят славянский народ, как ненавидят Россию.
Нет русского, который бы этого не знал и не чувствовал, а между тем, поставя коварным обманом эту ненависть к славянам, эту ненависть к России в тайную основу лиги мира, Европа требует от России политики невмешательства, которая теперь есть не что иное, как отдание славян на гибель, и не что иное, как прямое унижение России.

(…)

Боже, да неужели в самом деле это так, это возможно?
Неужели в самом деле призвание России в настоящее время – вместе с врагами давать себе пощечины, и из славянской народности обращать себя в прислужницу немецкой, венгерской и даже турецкой народности с целью помогать им себя позорить, себя уничтожать?

Или все миллионы русских ослеплены, или то, что происходит, есть сон, или все, что чувствуют русские, есть безумное увлечение? Тогда где же действительность!

Россия помогла объединению Германии.

Но неужели теперь, чтобы еще раз помочь укреплению этой Германии, она поможет Турции спастись, а славянам погибнуть?

(…)

Средины нет – и не может быть!

Это знает всякий русский.

(…)

Что война для России есть бедствие – и страшное бедствие, в этом никто не сомневается. Но гораздо большее бедствие избегать войны в ущерб своему достоинству, своей чести и в измену своей исторической задачи, в оскорбление своей народности».

Итак, русские патриоты требовали войны во имя благородных целей и чести Русского имени. А в то же самое время этой войны добивались совсем иные силы.

Одна из них – еврейство, которое, как сообщает Крестовский, предвидело в войне «счастливую для себя возможность великолепных, грандиозных гешефтов». «Во многих синагогах раздавались высокопарные речи казенных и иных раввинов, призывавшие "русских евреев" быть в готовности к услугам "отечества" и правительства, - писал Всеволод Владимирович, - в штаб действующей армии и другие правительственные учреждения сыпались проекты разных "выгодных" предложений и "патриотических" изобретений вроде греческого огня из Бердичева, подводных лодок из Шклова, мышеловок для турецких часовых, неувядаемого сена и неистощимых консервов для армии, и т. п. Более крупные евреи, вроде "генералов" Поляковых и Варшавских, делали даже "бескорыстные пожертвования" и все вообще тщились заявлять себя "балшущими патриотами". Для полноты этой картины, следует прибавить, что в газете "Русский Мир", считавшейся органом генерала Черняева и потому имевшей тогда весьма крупное значение в Славянском вопросе, самые бойкие и остроумные критики на действия тогдашней дипломатии, самые горячие статьи по Восточному вопросу, самые патриотические ламентации и муссирование "активной политики", равно как и самые пламенные воззвания в защиту "братий-славян", принадлежали - по странной случайности, или нет, - перу публициста-еврея, ныне пользующегося почетной известностью в лагере мумий доктринерского либерализма. Это, впрочем, доказывает только ту истину, что у каждого из нас есть свой особенный "еврейчик", которого мы прикармливаем и уверяем своих друзей, будто он не такой, как все остальные».

Третьей движущей силой войны стал Запад. Германия, Австрия и Англия давно искали случая поставить восстанавливающую своё могущество после неудачной для неё Крымской кампании Россию, и большая игра на Балканах подавала к тому удобный случай. Действия этого «европейского концерта» сделали войну неизбежной. Откровенно протурецкую сторону приняла в ту пору лишь Франция, за которую Россия благородно заступилась несколькими годами раньше, чем немало раздосадовала вышеназванных «европейских партнёров». Последние, изображая лицемерное сочувствие угнетаемым христианам, приняли обличие союзников России и тем связали ей руки, приставив в дальнейшем к русской армии своих «наблюдателей». При этом «союзники» активно снабжали оружием турок. Явление в Белграде Черняева и русских добровольцев и экзальтация русского общества были им как нельзя более на руку. Россия против воли своего монарха втягивалась в войну. Вот уже принужден был Государь произнести ожидаемые от него высокие слова, вот объявлена была частичная мобилизация… «В Берлине, - как отмечает Крестовский, - втихомолку, радостно потирали руки: Россия вела себя совсем так, как того втайне хотелось Берлину. Но иначе вести себя ей и возможности не было». «Во всяком случае, - пишет Всеволод Владимирович далее, - один из расчетов двойной игры Запада, в союзе с жидовством, оправдался. Отступать России было уже поздно, да и некуда, - и 12-го апреля 1877 года война была объявлена».

Русская армия никогда не проигрывала войн. Не проигрывает и ныне. Войны проигрывает тыл. Политики. Дипломаты. Коммерсанты. Войны не могут выигрываться, когда тыл разложен, когда правительство не имеет сил навести в нём порядок. Тыл в этом случае обращается болотом, поглощающим победы фронта. А войны… - хорошим способом наживы на чужой крови для особо ушлых деятелей.

В 1877 году таковыми оказались еврейские коммерсанты, организовавшие ряд т.н. сухарных компаний, в задачу которых входило снабжение воюющей армии за счёт казны. Поскольку в России в ту пору действовала черта оседлости, то для легализации предприятий привлекались титулованные особы, не брезговавшие за известный процент давать свои фамилии для прикрытия гешефтмахеров. Среди многих вопиющих случаев подобных гешефтов, разорявших и казну, и армию, и русских крестьян, В.В. Крестовский приводит, к примеру, следующий: «В июле добралось наконец следствие и до киевского сухарного завода.

Капитал на это дело был вложен известным Поляковым, орудовал делом Персвощиков и евреи, а снаружи все оно прикрывалось титулованным именем князя Урусова. Хлеб оказался горьким и кислым на вкус, и выпекался так, что его нельзя было резать, - на куски крошился; приготовлялся он, как доказал химический анализ, на гнилой воде, с примесью золы, песка, глины и других дешевых веществ. Из показаний свидетелей и рабочих обнаружилось, что вода на сухари бралась из канавы, протекающей по кладбищу тифозных пленных турок, или из пруда, где стирали больничное белье и купали лошадей, что стены завода были покрыты плесенью, и вообще, сухари, разложенные химически, заключали в себе столько вредных примесей, что предполагавшиеся сначала физиологические опыты были отменены, из опасений вредных последствий. А между тем, эти опыты в течение войны, ежедневно производились над солдатскими желудками, и даже не "во имя науки", а просто потому, что, по мнению жидов, солдатское брюхо все переварит. Принимал от завода и сдавал сухари армии доктор Шейнфельд, а компания оправдывалась тем, что если на заводе и попались-де сухари "не совсем удовлетворительные", то из этого еще не следует, чтобы они предназначались к сдаче, - "мы-де докажем, что у "Товарищества" не только не было злонамеренности, но даже не было простого намерения сдать те сухари, которые киевская экспертиза нашла неудовлетворительными, а если часть их и проникла в армию, то это по ошибке, по недосмотру мелких агентов-отправителей". Выходило, что вредные сухари пеклись так себе, для собственного развлечения компаньонов. Одесская экспертиза тоже признала сухари никуда не годными даже для свиней, если б и мешать их наполовину с мукою. Благодаря В.И. Левковичу, человеку, знающему дело и неподкупному, одесское следствие над деяниями "Товарищества" пошло было энергически и беспристрастно, несмотря на ранги и капиталы подследственных лиц; привлечены были к ответственности самые сильные и крупные тузы в мире поставок. Вообще, крупные факты наглейшего обирания казны и армии, в различных видоизменениях, проходившие безнаказанно с самого начала войны, проявляясь то в виде картонных малкиелевских подметок и гнилого сукна, то в виде испорченного когановского сена, подмоченного овса, никуда не годных консервов, пропавших вагонов с полушубками, - факты эти начали теперь получать надлежащее освещение. Но тут нежданно встретилась препона: Левкович, привлекший "самых сильных", вдруг должен был подать рапорт о болезни и выехать за границу. Израиль, крупный и мелкий, возликовал и возрадовался. С плеч его скатилась тяжелая гиря, - Дамоклов меч был искусно отведен в сторону, чтобы разить только мелкую интендантскую сошку».

Полный раздрай тыла сказывался не только в воистину преступной организации снабжения, но и в том, что Достоевский с горечью и негодованием называл «деликатностью перед Европой». В своём Дневнике Фёдор Михайлович подробно писал об отношении русского «просвещённого» общества к пленным туркам: «Дамы, восторженно подносившие туркам конфеты и сигары, разумеется, делали это тоже из деликатности: "Как, дескать, мы мило, нежно, мягко, гуманно, европейски просвещены!" Теперь этих дам вразумили отчасти некоторые грубые люди, но прежде, до вразумления, - ну, положим, на другой день после того поезда турок, в который бросали букетами и конфетами, - что если б прибыл другой поезд с турками же, а в нем тот самый башибузук, о котором писали, что особенно отличается умением разрывать с одного маху, схватив за обе ножки, грудного ребенка на две части, а у матери тут же выкроить из спины ремень? Да, я думаю, эти дамы встретили бы его визгом восторга, готовы были бы отдать ему не только конфеты, но что-нибудь и получше конфет, а потом, пожалуй, завели бы речь в дамском своем комитете о стипендии имени его в местной гимназии. О, поверьте, что деликатность до всего может у нас дойти, и предположение это вовсе не фантастическое. Смотря на себя в зеркало, эти дамы, я думаю, сами бы влюблялись в себя: "Какие мы гуманные, какие мы либеральные милочки!" И неужели вы думаете, что эта фантастическая картинка не могла бы осуществиться? Тот высокомерный взгляд, который бросает иной европеец теперь на народ наш и на движение его, отрицая во всем народе нашем всякую мысль и движение, "кроме глупо-кликушечьих выходок из тысячей простонародья какого-нибудь одного дурака", неужели такой взгляд, возможность такого взгляда, обратившаяся в действительность, не стоит изображенной выше фантастической картинки?

#история #Россия #Германия #Англия #война #военноедело #размышления #собития #историяРоссии #русские #революция #ПерваяМироваявойна
Tags: #Англия, #Германия, #ПерваяМироваявойна, #Россия, #военноедело, #война, #история, #историяРоссии, #размышления, #революция, #русские, #собития, Военный отдел, Государство Российское, История
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments