"Перекличка" журнал РОВС (pereklichka) wrote,
"Перекличка" журнал РОВС
pereklichka

Categories:

Воспоминания юнкера о февральской революции

Эти воспоминания юнкера 1-го Сибирского корпуса не займут много времени, но окунут читателя в реальную историю без советского грима и косметики. Они передадут атмосферу, «бескровной» революции и тот воинский дух, который был присущий безусым мальчишкам-юнкерам Николаевского кавалерийского училища, вставшим на защиту поруганной Родины.

Два года тому назад

25-го февраля 1917г. (ст. ст.) телеграммой начальника училища я был вызван, как прикомандированный к эскадрону в легкоконную школу юнкеров, и навсегда покинул Кавказский запасной полк, где числился в 9 маршевом эскадроне Северского драгунского полка. В полку было все спокойно: шли эскадронные учения и готовились к весенней кампании, нижегородцы старались казаться подготовленее северцев, северцы из кожи лезли, что бы превзойти тверцов, казаки тягались с дикой дивизией, - словом, была обычная картина тылового житья маршевых эскадронов незадолго до отправки на пополнение родных полков.

Поезд уходил из Армавира около полуночи. Я в последний раз был на поверке и молитве, после которой пропели «Боже, царя храни», еще раз простился с эскадроном и, напутствуемый пожеланиями вернуться в полк корнетом, отправился на вокзал.

Там время прихода поезда промелькнуло почти незаметно в разговорах с офицерами и вольноопределяющимися, снова повторились пожелания увидеть меня в полку корнетом и, высказалась самая искренняя зависть по поводу того, что я покидаю всем нам наскучивший Армавир. О готовящихся беспорядках в столицах никто не знал и, все были убеждены, что с весны наши армии перейдут в наступление.

В поезде я попал в вагон Москва-Тифлис в купе с двумя хорунжими и мичманом. Они были из Батума и тоже ничего не знали о столицах. Газет по дороге мы не брали, садившиеся в Лисках и Воронеже кавалеристы рассказывали лишь о мелочах полковой жизни и мы в блаженном неведении о происходящих в России событиях приехали в Москву в ночь на 28 февраля. Каланчевская площадь была пуста и трамваев не было ни у Рязанского, ни у Николаевского, ни у Ярославского вокзалов.

- С каких часов начинают ходить трамваи? – спросил я у носильщика, несшего мой чемодан.
- А кто его знает, - пойдут ли: вчера с полудня их не стало.
- Забастовка?
- Да Вы издалече должно быть Ваше благородие? У нас в Москве не спокойно.
- Что так?
- Да царя вишь, не надо стало! Без него, сказывают, легче народу будет.

На подъезде Николаевского вокзала стояли толпой артельщики и оживленно разговаривали.
- Всех городовых, сказывают, поснимали с постов.
- Какой-то полковник с орденами ездил на автомобиле и приказывал, чтобы ни одного околоточного больше не было, а не то прикажут стрелять!
- Не прежние времена, отошло их царство!
- Ну а мы на работу станем нынче?
- А это как будет распоряжение от рабочих…
Но вещи на хранение приняли, и я пошел по Москве, чтобы посмотреть, что в ней делается.

Москва была, как всегда своеобразной: у Иверской толпы народа теснили вокруг часовни и служили молебны, а с подъезда Исторического музея кто-то выкрикивал зажигательные слова и слышались громовые раскаты «Ура!». На Дмитровке у Дмитрия Солунского служили литургию преждеосвященных даров и, в церкви было много молящихся, а мимо окон несли красные флаги, пели руссофицированную Марсельезу, Варшавянку и "Смело товарищи в ногу". Псаломщик читал и поглядывал в окно, служба шла под аккомпанемент редких ружейных выстрелов. На улицах ездили казачьи патрули, но старались держаться в стороне от демонстрантов, которых появлялось все больше и больше. Часов в двенадцать стали останавливать извозчиков и снимать с них седоков. Москва пустела и пешеходы торопливо бежали по тротуарам, стараясь добраться до спокойного уголка. Вместо трамваев, извозчиков по улицам неслись грузовики, переполненные солдатами и рабочими с винтовками. На автомобилях были красные флаги, на груди пассажиров красные банты. Офицеры с красными бантами и перевязями на рукавах и погонах стояли на подножках автомобилей и кричали, размахивая обнаженными шашками:
- Ура!
И толпа вторила им, кидая шапки вверх.

В вагоне, везшем нас из Москвы к северу, разговоры шли на темы о происходящих в Москве событиях. Прапорщики и другая молодежь восторженно говорили о новых горизонтах и подъеме среди солдат. Кто-то указывал на «бескровность революции».

- А трупы городовых и офицеров, которые лежат не подобранными на улицах? – спросил старик-полковник: - или это не считается пролитием крови? Да и потом, все ли пойдет так гладко, как это высчитано теоретически? Поднять толпу народного негодования легко, но пойдет ли эта толпа по определенному руслу?
- Реки в половодье разливаются на десятки верст, но это не мешает им войти потом в свои берега! – запальчиво заметил капитан с академическим значком.
- Но есть примета, что чем сильнее разлив, тем больше мелей в середине лета и дай Бог, чтобы наблюдаемый нами взрыв народного негодования не посадил Россию на мель, - хладнокровно возразил полковник и принялся свертывать толстую крученку.

На станции назначения я не нашел ничего похожего на столичное волнение: на платформе стояли бравые жандармы, около вокзала городовые и околоточный, присоветовавший мне: садись прямо на извозчика и запомните его номер. Если запросит лишнее, сообщите вам в часть.

По дамбе в город ходили желтенькие вагоны трамвая, ехали подводы, шли люди. В одном месте толпа фабричных крикнула вдогонку:
- Офицер! Бей его…

Но, в общем, вокзал и город напомнили мне мое первое знакомство с городом до войны, когда я был юнкером мирного времени: так было тихо и спокойно вокруг. Не менее спокойно было и в училище, но дежурный юнкер подверг меня самому детальному допросу относительно положения в Москве: сын жандармского офицера, он боялся за отца и за свою семью. Дежурный офицер опросил меня не менее тщательно и сообщил по телефону эскадронному командиру и начальнику училища. Оба предложили мне не уходить из дежурной комнаты, и я в третий раз должен передать свои московские впечатления.

- Словом, Россия гибнет! – заметил начальник училища, когда я окончил свой рассказ.
- И не нам ее спасти, - дополнил эскадронный: - пока не пройдет угар и люди не придут в ужас от того, что они сделали.

1-го марта была езда на манеже, классные занятия и панихида по Императору Александру II. Жизнь легкоконной школы шла обычным размеренным темпом, и мне казалось сном все виденное в Москве. Я сидел в своем взводе и рассказывал, чуть ли не в сотый раз о событиях в Белокаменной.
- Ну, здесь нам ничего подобного не увидеть! – Говорили вокруг юнкера.
- Да и в Москве, наверное, все теперь тихо.
- Поднять всю армию нельзя!
- Кавалерия не пойдет, - будьте ж уверены!
- Да, это преждевременно говорить, что революция прошла.
- Поживем, увидим!
В это время кроваво-красный блик упал в окно и обдал зловещим светом половину дортуара.
- Что это? – Кинулись к окнам.
- Тюрьма горит!
- Жгут полицейское управление!
- Вот вам и спокойствие в нашем захолустье!
- Очевидно, бескровная революция и здесь…
- Придется кое-что пережить…
- Строиться! – влетел дежурный юнкер.

Внизу затрубили сбор, дневальные бросились будить спящих после обеда. Вихрем летели вниз по лестнице сугубцы младшего курса, но старший курс забыл свою привилегию – приходить позднее новичков-зверей и поспешно шел в портретный зал, где уже слышалась команда взводных:
- Становись!
Не успели построиться и услыхать обычное:
- «Чище в затылок», - как раздалось:
- Равняйсь!
Вошел вахмистр, за ним следом появился дежурный офицер.
- Смирно! Равнение на право и на лево!

Эскадрон поднялся на носки и замер. Дежурный офицер был серьезен и поздоровался особенно отчетливо, отчеканивая слова. Ему также: наша школа любила щеголять своей выправкой. Не успел затихнуть гул приветствия, как вошло все начальство с начальником училища во главе. Поздоровавшись, начальник училища счел своим долгом обратиться к нам с речью:
- Не нам решать судьбы России, но мы дали присягу на верность воинскому долгу и не можем отступать. На страже права и порядка призываю всех вас стоять за армию и нашу школу. В городе беспорядки и в них могут принять участие полки пехоты. Мы обязаны охранять мирных жителей от погромов и потоков крови. Я уверен, что каждый из вас выполнит свой долг. Имеющие в городе родных могут пойти в отпуск и узнать о положении в городе, но к поверке все должны быть в сборе.

В отпуск пошли без оружия, бывшие студенты и гимназисты в виде «штатских» фигур», вольноопределяющихся в формах своих полков. Вернулись благополучно, но передали о выстрелах в городе и угрозах поджогами и погромом. Вечерняя молитва прошла своим обычным порядком, и особенно истово пели – «Спаси, Господи» и гимн. После молитвы поднялись в эскадрон: зарево не уменьшалось и дортуары были ярко освещены красным отблеском пожара.
- А ведь ночью нам не придется спать!- заметил кто-то.
- Не запугивайте!
- У страха глаза велики.
- А вот запомните мое слово…
- Не пророчьте!

Утром 2-го марта были строевые занятия, и училище жило, как будь-то ничего не совершалось вокруг. А между тем, сведения из города были ужасные: губернатора в нижнем белье среди белого дня водили по городу, заставляли танцевать на площади босиком и повесили на фонаре, в полках начались беспорядки и избиение офицеров, не спешивших встать в ряды бойцов революции и заменить старые знамена красными флагами, на городовых и жандармов устраивались облавы и их трупы, залитые кровью, лежали на площадях и перекрестках, подвергаясь поруганию толпы.

- «Бескровная революция!» – цитировали из «Русского слова», каким-то образом попавшего в училище.
- Невиданный в истории России переворот!
- Перевернет всю Россию!
- Перевернуть легко, а вот поставить на ноги…

К вечеру сообщили, что на площади лежит растерзанный толпой труп офицера-драгуна, бывшего нашего юнкера. Он еще первого шел по площади и встретил солдата, который толкнул его и обругал, - передавали со слов очевидцев: - Он обнажил шашку и рубанул его. Тут же началось преследование, толпа погналась и, несмотря на отчаянное сопротивление, избила его до смерти, не оставив живого места.
- Что же будет? – недоумевали юнкера.
- Неужели же Россия погибнет от разложения армии?
- Помощь германцам.

Обычным путем прошла перекличка и молитва. Как всегда пропели – «Спаси Господи» и «Боже, царя храни», поднялись в эскадрон и разошлись по взводам, собираясь лечь спать, как вдруг внизу раздалась тревога. Кинулись к шинелям, шашкам и винтовкам, наскоро оделись и побежали вниз.
– Седлать! – командовали во дворе и вестовые бросились к конюшням.
- Становись! – раздалось в училище. И младший и старший курсы начали наскоро строиться двумя полуэскадронами - один напротив другого в портретном зале. Из города доносился набат церквей, зарево освещало двор и силуэты оседланных лошадей полуэскадрона.

В швейцарской стоял растерянный человек с семитическим лицом и бегающими глазками и повторял, поправляя красную повязку на рукаве и бант на груди: - Я председатель Комитета безопасности и требую помощи, так как город в опасности!
- Что же делал ваш Комитет безопасности, что бы не допустить в городе опасности? – острили дежурные юнкера. Комитет отмахнулся и спросил:
- Где я могу видеть начальника училища?
- В его квартире.
- А где он живет?
- Во флигеле через двор…
- Но позвольте, там же стреляют…
- Во первых – не стреляют, во вторых – там вестовые с лошадьми, в третьих – стоит часовой.
- Так может быть, он меня проводит?
Несмотря на серьезность положения, раздался взрыв хохота:
- Председатель Комитета безопасности не хочет подвергать себя опасности!
- Он хочет, чтобы его проводил часовой!
- Шпак!
- Шляпа!
- Штатская фигура!

Высмеянный председатель Комитета пытался оправдаться: - Откуда я знал, что часовой не может проводить? Теперь все меняется и будет по-новому…
Ему не дали договорить:
- По-новому?
- Это вы заведете новые законы?!
- Вопреки традициям и уставам?!
- Забавно!

А в зале уже находился начальник училища, эскадронный командир и сменные офицеры.
- Положение серьезное, - говорил ровным и спокойным голосом начальник училища: - Говорят, что пехота и артиллерия распропагандированы и будут громить город. По счастью нет снарядов и мало винтовок, но возможность кровопролития не исключается. Старший курс, в конном строю поделившись на взводы, выедет в город и постарается показать, что он не окончательно беззащитен. Вольноопределяющихся выделить и дать им пики. Ни одного выстрела зря, употребление оружия только в самом крайнем случае. Младший курс остается для охраны училища. Приготовить пулеметы и защищать ими подступы к училищу!
- Помните, что я училище не сдам и уверен, что мы не посрамим нашу легкоконную школу!

Раздали по тридцать патронов, младший курс пошел снимать шинели, так как предполагалось держать его в стенах училища, четыре полувзвода старшего курса вышли во двор, вольноопределяющихся снабдили пиками.
- Садись!
Быстро вскочили на коней!
- Справа по три, карьером марш – марш!
Лихо вынеслась прямо перед собой правофланговая тройка, за ней пошли остальные, и началась бешеная скачка по городу по пяти различным направлениям. Пики были взяты к бою, но в дело употреблять их не пришлось: солдаты и толпа, бывшие в сущности дезорганизованной массой, разбегались в стороны при виде скачущих с пиками на перевес всадников, падали ничком в сугробы, прятались в ближайшие дворы и закоулки, а когда приходили в себя, разъезды юнкеров были уже далеко.

Их было всего пять разъездов по пятнадцать всадников, но их видели на всех улицах и воображению толпы представлялась сила не менее полка, внезапно появившегося неизвестно откуда.

Через час разъезды начали собираться в училище, и выяснялась картина переворота: свыше десятка разгромленных и сожженных зданий, не менее ста трупов на площадях и улицах города. Разъезды не подверглись обстрелу, и везде рассеивали толпу. Начальник училища признал, что первая опасность миновала и можно ограничиться посылкой патрулей по городу и младшему курсу продолжить охранять училище. Спать разрешалось сняв сапоги, но не снимая шинелей и амуниции. Оружие лежало подле.

Так прошло три дня. 4-го марта начальник училища прочел об отречении Государя от престола и объявил, что наша служба по охране города закончена, так как сформирована милиция и ей в помощь приданы пехотные части и казаки, прибывшие из Москвы.

Через неделю, образовавшийся в городе «Искосол» («Исполнительный Комитет совета солдатских депутатов») прислал предложение училищу явиться на первый парад революционных войск в ознаменование полной победы над старым режимом, училищу предлагалось прибыть в конном строю и иметь при себе красный флаг с девизом. Начальник училища долго говорил с эскадронным командиром и сменными офицерами и наконец решил пригласить на совещание корнетский комитет - организацию существующую во всех кавалерийских училищах едва ли не с их основания, во всяком случае организацию более древнюю, чем Искосолы и Совдепы, существующую нелегально, но ведающую весь внутренний распорядок жизни юнкеров вплоть до разбора вакансий в полках при выпусках в офицеры включительно.

Выслушав сообщение о необходимости выступить с красным флагом, члены Корнетского Комитета с председателем во главе сделали почтительные и в то же время недоумевающие физиономии и осторожно спросили:
- А разрешите узнать господин полковник, почему необходим красный флаг?
- Ну, потому что это торжество революции господа! В Петрограде и Москве военно-учебные заведения выходили с красными флагами.
Но члены Комитета сделали наивные физиономии:
- Господин полковник, разрешите доложить: гвардейская школа носит алый погон, артиллеристы и пехотинцы – юнкера - красный, а наши цвета голубой с белым. Может нам, позволят выехать с голубым флагом?
Эскадронный командир не выдержал:
- Нечего крутиться! Я Государя моего гвардии ротмистр, старый офицер и поеду впереди эскадрона, а вы мальчишки и не вам рассуждать, с каким флагом ехать…
Начальник училища нахмурился:
- Мы бессильны противостоять разложению армии, которое начинается с приказа № 1. С целью сохранения училища в целости приказываю выехать с красным флагом и поручаю вам выбрать девиз для надписи. Или вы предпочитаете везти среди красных знамен ваш старый штандарт?

Но такая мысль оказалась кощунством! Выбрали несколько человек с академическими знаками, «злостных канонирщиков», и поручили разработать вопрос о надписи. А пока избранники ломали голову свои лысеющие головы над заданной им дилеммой, училище твердило стихи одного из членов комиссии по разработке вопроса о надписи на флаге, кончавшие злобным вопросом:
- «Иль наш штандарт, во имя моды
Заменит красный флаг свободы?»

Надпись была разработана и одобрена корнетским комитетом и начальством. Она держалась в строгом секрете и, младшему курсу ее не сообщали. Везти красный флаг поручили штрафному юнкеру, «красному», т.е. бывшему под бойкотом однокурсников. На дежурства и дневальства в день парада просились десятки юнкеров, околоток был переполнен…

В день парада с утра декламировали вновь написанные стихи училищного поэта:
- «С красной тряпкой эскадрон
выступает на параде…
То ли это скверный сон
Или мы на маскараде?».


На парад явились, как всегда, щеголяя выправкой и блестящей внешностью.
Раздалась марсельеза, пошли с плакатами и знаменами полки и группы рабочих. Училище двинулось под свой марш и развернуло красный флаг с девизом.

Толпа прочла и остолбенела:
«Враг не дремлет: помни войну!»
Таков был наш девиз…


Юнкер А.Г. «Сибирские стрелки» № 62. 1919г.

Сергей Простнев
Tags: Белое движение и борьба с большевиками
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments