?

Log in

No account? Create an account

Предыдущая страница | Следующая страица

В Москву приехали утром. Нужно было идти к коменданту Москвы, Помню, что проходили по Красной площади. У коменданта долго не задержали, перебежчика отделили, нам дали новый конвой, который повел нас в Боевскую богадельню. Не успели там еще осмотреться, как пришел солдат, ткнул на меня пальцем и сказал «Идем на кухню, будешь чистить картошку». Придя на кухню, явился кашевару, и приступил к чистке картофеля. Окончил чистку, никто не приходит.

Расстелил на полу мешок и лег отдохнуть. Разбудил меня кашевар: «Чего разлегся! На, поешь и иди к себе отдыхать». Спать у себя долго не пришлось. Пришло начальство и повело на работы. Меркулова и меня привели в комнату, где стояла походная кухня. Приказали вычистить и вымыть. «Когда закончите, возвращайтесь к себе». Кухню быстро привели в порядок. Раз послали в Лосиноостровский ломать дачи на топливо, но больше лежали на койках. Кормили: утром – чай, сахар и кусок хлеба, обед – суп и хлеб, вечером то же, что и утром.

Чебатарев вскоре заболел, отправили в госпиталь и о его дальнейшей судьбе не знаю. В конце второй недели Великого поста нас перевели в Алексеевский женский монастырь, там находилась какая-то воинская часть. Монашки жили в конце монастыря, куда ходить было запрещено. Взяли Меркулова и Волоцкова, что с ними сталось, не знаю. Меня и больного солдата петлюровца поместили в маленькую келью, две кровати и печка. Прибыла группа пленных колчаковцев, команда лыжников, не то 21-го, не то Иркутского полка. Попали они в плен в районе Уфы.

Назначили начальника, бывший унтер-офицер Иванников, Тамбовской губернии. Наша команда стала называться «Рабочая команда при 7-ом караульном батальоне». Итак, мое положение определилось – пленный в Москве, в рабочей команде. Теперь надо бежать, но бежать так, чтобы «не влипнуть» и вернуться в полк.

Первое, что я сделал – послал письмо маме, сообщаю адрес, прошу прислать сапоги и белье. Второе – решил завести дружеские отношения с начальством. Ходить в монастырском расположении было свободно, кроме монашеской зоны, но я рискнул и сделал визит матери игуменье. Приняла вежливо, угостила чаем, но просила больше не приходить. Была в батальоне парикмахерская, парикмахер москвич оказался однофамильцем, «душевным парнем». Для солдат была установлена плата, но когда он узнал, что я пленный, то ничего не взял и сказал, чтобы приходил. Расстались приятелями. Посылали под конвоем на работы. Однажды попал на работы в цейхгауз гренадерского саперного батальона. Убирал помещение, где находилось обмундирование. Разговорился с каптенармусом и уговорил его дать мне шинель, папаху и пояс. Дал он мне шинель и пояс с медной бляхой и орлом.

Отношение к нам пленным в батальоне и на работах было такое как к солдату. Удалось мне, благодаря хорошему отношению с начальником, получить гимнастерку и брюки, и я уже не выделялся из солдатской массы. Начальник часто удалялся, иногда с ночевкой. Дошло до того, что он стал оставлять меня своим заместителем. Уговорил его дать мне увольнительные записки на случай, если нужно будет выйти и позвать его. Записки получены. Как-то попросил его разрешения пойти посмотреть Москву, и я отправился гулять. Был на Красной площади, на лобном месте. Памятник Скобелеву против Городской Думы. Он стоит лицом к зданию и в руке была шашка, шашку разбили, остался кулак, впечатление, что грозит Думе кулаком. На Красной площади была карта фронтов, на ней делались отметки. Тут всегда толпился народ. Потом карту убрали.

Наконец, пришел ответ от мамы. К сожалению, не может приехать, повидать меня, но сообщает три адреса: ее брата, полковника в г. Ржеве, другой, сослуживца отца в Москве и третий тоже в Москве, приятельница мамы, работающей в канцелярии Военной Академии. Написал письмо дяде в Ржев, ответа нет.

Пошел искать приятельницу мамы – Анну Юрьевну. Нашел Шереметьевский переулок, стоит громадное здание, около него милицейский. Он указал мне, как пройти, поднялся на второй этаж. Две двери, на одной надпись: «тов. Яковлев». То, что мне нужно. Постучал, открыла дверь Анна Юрьевна и чуть не упала в обморок, увидев меня. Конечно, расспросы как я попал в Москву, вспоминали старое. Я бывал у них несколько раз, но никогда не говорил, что собираюсь бежать. Как-то мы сидели и пили чай, пришел гость, познакомились. Он назвал себя – генерал Гутор.[1] Он перешел к большевикам одним из первых. Он стал справляться, где я служу, был ли на фронте, «Бьете Деникина?» Я был в затруднении, как ответить. Решил, будь что будет и ответил, что не знаю, а я пленный офицер. Он молча посмотрел на меня, покачал головой и продолжал разговор с хозяевами. На прощанье протянул мне руку. Мне было неловко перед хозяевами, но они уверили меня, что ничего не случится.

Прихожу как-то в воскресенье, много военных, музыка. Быстро поднялся к Анне Юрьевне, оба в «параде», спрашиваю, в чем дело. Оказывается, сегодня первый выпуск окончивших академию, ожидают приезд Троцкого. «А мне нельзя посмотреть?» Через маленькое оконце в комнате, где раньше стоял кинематографический аппарат, мне удалось увидеть зал, где происходило торжество. Раздались звуки «интернационала», вошел Троцкий в военной форме. Были речи и снова «интернационал». Меня выпустили из комнаты, и так как должны были придти гости, мне надо было «смываться». Два раза видел сыновей Анны Юрьевны, они были в кадетском корпусе, кажется, в 3-ем, мундиры без погон. Встретился как-то на улице со своим одноротником по Павловскому училищу, портупей-юнкером Зубченко[2], встреча была с объятиями, но когда он узнал кто я, то прощание было без пожатия руки.

Вообще же из разговоров я вынес впечатление, что «деникинцев» ждали с нетерпением. Настроение было против власть имущих, говорили, что была организация, которая должна была поднять восстание при подходе Деникина к Москве. Вот пример: наш начальник давал пленным увольнительные записки, пять человек сбежало, а в конце концов сам уехал, оставив мне записку «Прощайте».

Когда генерал Юденич подходил к Петрограду, из батальона отправлялась в Петроград одна рота. Пошел я к командиру роты проситься к нему. Он посмотрел на меня и говорит, что рота будет нести только караульную службу. На фронт послана не будет. На Двенадцать Евангелий был в монастырской церкви, было много народу. В Страстную Пятницу ко мне пришел парикмахер и сказал, что он получил разрешение от командира батальона взять меня на Пасху домой. Вечером в Субботу пошли к нему, жил он с матерью. Две комнатки, в одной стоял накрытый пасхальный стол. У Заутрени были в ближайшей церкви. Разговлялись с его матерью и невестой.

Побывал у сослуживца отца, подполковника Лелгалва[3], он был командиром роты [красных – И.И.] курсантов, жил при роте. Встреча была радостная. Узнав как я попал в Москву, и думаю о побеге, он предложил бежать с ним в Сибирь. Документы достанет. Поедем через Пензу, он возьмет жену. Он был единственным человеком, кому я говорил о желании бежать. Решено было, что я приду к нему через неделю. В один прекрасный день сижу в канцелярии и разговариваю с начальником, как приходит солдат, называет мою фамилию и говорит, что у ворот меня ждет девушка. Ничего не понимаю, пошел и был обрадован, увидя сестру моего одноклассника по гимназии. Она привезла мои вещи и письмо от мамы. Остановилась у Анны Юрьевны, пробыла три дня. Все дни были вместе, в монастырь возвращалась только ночевать. Много рассказала она о своих, маме и тете.

Мама и тетя, как вдовы убитых в 1914-м году офицеров, получали небольшую пенсию. Ее отец умер от тифа, брат, мой одноклассник, расстрелян. Много знакомых было расстреляно или сидели в тюрьме. Говорила про бои проходивших через Пензу чехов. При отходе они отказались взять с собой тех офицеров, которые дрались вместе с ними. Я рассказал ей про свои переживания и сказал, что хотел бы повидать их всех. «Не рискуй собой и нами», был ответ.

К Лелгалву я больше не ходил. После отъезда девушки, смылся и наш начальник тов. Иванников. Батальон перевели в казармы гренадерского Фанагорийского полка, а нас, оставшихся пленных, распределили уборщиками по ротам. Батальон почти на три четверти был пополнен пленными колчаковцами. Батальон нес караульную службу, и назначались патрули по городу. Однажды, по ошибке, назначили и меня в патруль. Рота была придана к милицейскому участку в районе Большого театра и Китай-города. В милиции каждому выдали по обойме патрон. Обязанность патруля – у встречных проверять документы. Служба начиналась с 9 часов вечера до 5 утра. Подозрительных арестовывать и приводить в участок. Поздно ночью мы задержали машину и потребовали документы. Пассажир сперва, приняв начальнический тон, потребовал, чтобы его пропустили, но когда мы пригрозили арестом, он показал пропуск в Кремль. Пришлось пропустить. Когда он отъехал, я невольно рассмеялся – если бы он знал, что его задержали офицер корниловец и два солдата колчаковцы.

Работа в роте уборщиком была не тяжелая. Раз был послан на уборку помещения, где раньше была церковь. Алтаря не было, стены замазаны. Плохо было то, что выходить из казармы я не мог.

Как-то разговорился с дневальным, оказался москвич из купцов. Он, узнав, что я из Ставрополя, спросил: «А хотелось бы домой?» «Конечно», отвечаю. На этом разговор и кончился. Прошло несколько дней, как-то я подметал двор, и меня кто-то ударил сзади по плечу и говорит: «Дело сделано», обернулся – мой москвич. Спрашиваю, какое дело. «С документами». И сказал, что его брат был в германском плену, бежал и теперь заведует «Пленбежем». Учреждением, которое отправляет прибывающих из Германии военнопленных по месту жительства. Мне нужно пойти туда, спросить Раевского, и все будет сделано. Несколько дней спустя я был в «растерянных чувствах». Правда ли что он говорил, не провокация ли? В конце концов решил: будь что будет! Встал вопрос, как уйти, чтобы меня никто не видел, и жалко оставлять вещи и белье. Решил использовать увольнительную записку. В первую же субботу, когда многие уходили в отпуск, взял свой мешок и… свободно вышел. Найти дом, где помещался Пленбеж (дом бр. Перловых) было легко. Спросил, где найти тов. Раевского. «Иди на пятый этаж». Поднялся и постучал.

Дверь отворил молодой человек в ученической форме. Когда я назвал себя, он сказал: «Мой брат ждет вас», и впустил в комнату. За обеденным столом сидел человек, очевидно, обедали. Человек поднялся, протянул мне руку: «Я – Раевский». Мне брат говорил про вас. Документы сейчас приготовлю, а пока выпьем чаю. Спросил, куда хочу ехать, и даже обрадовался, узнав, что я из Ставрополя. «Вот и отлично, я отправляю партию на Рязань и Тамбов, а вам и брату дам бумаги на Саратов. В том районе легче перейти фронт». Оказывается, со мной ехал его брат, реалист, который меня встретил.

Из дальнейшего разговора узнал, что он сидел в плену в том же лагере, где в первые дни плена находился генерал Корнилов. Показал мне орден: черный крест с изображением Спасителя, на ленте, половина георгиевской, половина на национальной. Якобы он был основан в конце 1916 года для солдат, бежавших из плена. Мы говорили, а Раевский готовил документы. Раздался стук в дверь. Раевский-старший отвел меня в соседнюю комнату, запер дверь и предупредил, чтобы я не волновался. Оставшись один, я невольно подумал, не выдал ли он меня? Подошел к окну, открыл и посмотрел вниз. Мощеный цементом дворик. Сел на подоконник, перекрестился и решил: если войдут люди, бросаюсь вниз, но живым не дамся.

Слышу голоса разговаривающих, приближаются к двери, я перекинулся через окно, держусь одной рукой за раму. Дверь открывается, и слышу испуганный голос Раевского: «Что вы задумали? Сойдите, все в порядке. Через час вы едете». Потом дал мне штаны, куртку, а на рукаве нашита коричневая полоса – знак военнопленного. Его брат уже был готов. Спустились вниз, там дали нам продукты на три дня и немного денег. Раевский дал по пачке папирос.

В партии было человек восемнадцать. На грузовой машине свезли на вокзал, где нас встретил представитель «Пленбежа», усадил в теплушку, выдал документы каждому и проездные билеты. Ни нар, ни скамеек не было, разместились на полу. Публики оказалось мало. Поезд тронулся. Прощай Москва! Ехали без всяких волнений. На больших станциях пытались залезть к нам в вагон солдаты, но их не пускали. Рядом лежит солдат, в плен попал под Ригой, латыш, едет к брату в Баку. Постепенно наши спутники покидали вагон, и, подъезжая к Тамбову, мы остались втроем. В Тамбов приехали в 12 часов. Станция полна солдат. Против нашего вагона стоял воинский эшелон. Пришел железнодорожник и предложил перейти в классный вагон, ибо наш вагон отцепят. В вагоне было много народа, и мы решили влезть на крышу. Латыш и Раевский пошли за папиросами и чаем. Принесли слухи – Царицын взят казаками, кажется, и Балашов. В Саратове – военное положение. На улицах и на станции проверка документов. Эвакуируют раненых. Действительно, вскоре пришел санитарный поезд. Новости для нас не радостные – в Саратов ехать нельзя. Решили ехать до Аткарска. Поезд тронулся, я смотрел на воинский эшелон и увидел в дверях вагона моего одноклассника по гимназии Павлова 2-го. Он узнал меня и что-то крикнул. Следующая большая станция – Ртищево, на станции несколько воинских эшелонов. Надо ждать, пока их отправят на Саратов. На следующей станции Аткарск много войск. Есть предложение, что поезд наш дальше не пойдет. Сидим на крыше и думаем, что делать. Решили на первой же остановке сойти и идти пешком.

Через час пустили и наш поезд. На станции Екатериновка, мы сошли с поезда и начали наш поход к Балашову, к фронту. Идти надо было около 100 верст. Было светло, когда мы прошли первую деревню. Шли «с оглядкой», стараясь избегать встреч с населением. Из редких встреч, мы узнали, что между Аткарском и Балашовым есть большое село Баланда и там красные сосредоточили много кавалерии. Вечером подошли мы к одной деревне и решили переспать в ней. Пошли к правлению. Там стояла толпа крестьян и оживленно толковали. Мы остановились и слышали, как один ругал власть: «Приехали, хлеб забрали, а теперь парней хотят мобилизовать». Другие ругали помещиков и кадетов, они, мол, в Балашове, скоро придут, тогда узнаете. Я спросил стоявшего рядом мужика, сколько верст до Балашова, отвечает: «Верст, двенадцать». «А кто вы такие?» – вмешался в разговор другой мужик. Пришлось рассказать, кто мы и показать бумаги. Спросили, нельзя ли переночевать.

Один из толпы, узнав, что мы пленные, заявил, что берет нас к себе. Дорогой он сказал, что был в плену и недавно вернулся. Дома его жена накормила нас, а хозяин рассказывал нам о своем плене. Спали мы на сеновале. Утром нас накормили, и хозяин взялся указать дорогу, как лучше пройти через фронт. Вышли на дорогу, вокруг было спокойно, сели, у латыша оказалось немного махорки. Смотрим на дорогу, впереди показалась конная группа. Бросились в рожь недалеко от дороги. Всадники приближались медленно, и мы увидели на фуражках белые ленточки. Казаки. Вышли на дорогу, подняли руки. Действительно, казачий разъезд, показали документы, говорим, идем в Балашов, далеко ли он? Да версты две. Там идите к штабу дивизии. Поблагодарили и бегом направились к городу. Дошли до железной дороги, пришли на станцию. Комендант нам указал, как найти штаб. Мои спутники остались ждать, а я направился в штаб. Первого, кого увидел, был хорунжий, в кителе со знаком Павловского училища. Подойдя к нему, представился и сказал, что я тоже Павловского училища. Он с удивлением, глядя на меня, спросил, почему я в таком виде. Наскоро рассказав ему, попросил доложить обо мне начальнику дивизии. «Начальника дивизии, генерала Абрамова, нет, а начальник штаба сейчас придет». Пришел начальник штаба капитан Ясевич, который принял меня довольно холодно. После того, как я отрапортовал ему о прибытии из «московского плена», он задал несколько вопросов, попросил назвать фамилии командира полка и кого-нибудь из офицеров.

Капитан Ясевич посоветовал нам пойти на станцию и там переночевать, а утром придти в штаб. Своих спутников я больше не видел, а утром явился в штаб, где мне было передано распоряжение начальника дивизии пройти проверочную комиссию. Спорить нельзя. Пришел «суд» – есаул и молодой хорунжий. Судьи сели, есаул молча указал мне на стул. Есаул задавал вопросы, секретарь записывал ответы. Все шло хорошо, пока я не сказал, что на фронте был в 724-м Любартовском полку. Есаул прервал меня: «Такого полка не было». Спасибо секретарю, который убедил есаула в существовании такого полка. Полк был расформирован в июле 1917 года, а пулеметная команда, в которой я был, переведена в 31-й пехотный Алексеевский полк. Суд продолжался часа полтора. Приговор «оправдательный», а потом «судья» обращается ко мне: «А пить хочется?» «Хочу», – отвечаю. Вахмистр из графина налил воды, которая оказалась водкой. В штабе капитан Ясевич провел меня к генералу Абрамову, который сказал, что в полк послана телеграмма. Временно назначаетесь в пластунскую бригаду. «Явитесь к командиру бригады полковнику Иванову». Командир бригады помещался недалеко, казак провел меня в столовую. За столом сидел тучный полковник, продолжавший есть, когда я ему рапортовал о назначении в бригаду. «Идите в 21-й, там нужны офицеры». Вышел и задумался, в пластунский полк идти нет желания. Пока раздумывал, по улице рысью стали проходить повозки, но шли не к фронту, а в тыл. Туда же двинулись и одиночные казаки. Остановил одного, спрашиваю, в чем дело. «Штаб дивизии ушел. Обозам приказано спешно уходить из города». Пластуны отступают. Раз так, решил отступать и я. Иду, и время от времени спрашиваю подводчиков какого полка. Наконец один ответил 21-го.

Вот и отлично, положил мешок на подводу, а сам пошел рядом. Так шел до полустанка Роднички. Обоз остановился. Около одного дома увидел генерала Абрамова со штабом и Бахтина. Пошел к ним, чтобы узнать причину остановки, а свой мешок забыл взять. Оказалось, что дорогу перерезала красная кавалерия, и боятся, что она атакует обоз и штаб. Охраны при штабе не было. Была тачанка с пулеметом, но не было пулеметчика, так как я услышал голос генерала: «А пулеметчики есть?», я один отозвался, и генерал приказал выехать навстречу показавшейся лаве и огнем задержать ее. Со мной был казак-кучер. Быстро выехав вперед, я открыл огонь и, выпустив несколько лент, заставил лаву отойти. Вернулся к штабу. Генерал разговаривал с Бахтиным и, уже садясь в седло, по просьбе Бахтина, для совместной с ним службы, назначил меня в Особый конный дивизион туземцев. Теперь я вспомнил о своем мешке, но было поздно, обоз ушел.

Пробыл я в дивизионе, одно время, замещая командира, вплоть до отхода к Новороссийску. На Кубани ушел из дивизиона. В станице Шкуринской, 20 февраля 1920 года, перейдя с трудом станичную улицу по глубокой грязи, из которой еле вытащил завязший сапог, держа в одной руке сапог, я прямо ввалился в штаб полка. Удивленными взглядами, а потом радостными восклицаниями, смехом и шутками командира полка друзья-однополчане, после почти годового отсутствия, встретили мое возвращение в Корниловский Ударный полк.




[1] В РККА служили два бывших русских генерала и один полковник с фамилией Гутор – все родные братья: бывш. генерал-лейтенант Алексей Евгеньевич Гутор (1968-1938) и бывш. генерал-майор Александр Евгеньевич Гутор (1866 - ?) и бывш. полковник Анатолий Евгеньевич Гутор (1877 – ?). (Прим. ред.)

[2] Зубченко Павел Алексеевич, род. в 1896 г. в г. Красный Холм Тверской губ. Окончил Павловское военное училище (1 фев. 1917), прапорщик. Начальник команды связи Павловского военного училища. Последний чин в Русской армии – подпоручик. В РККА – начальник команды конных ординарцев (23 июня 1918 – 28 сент. 1918), начальник связи штаба 9 стр. див. (21 дек. 1918 – 18 фев. 1919). В Академии Генштаба (25 фев. 1919 – 1 июля 1920). В командировке на Восточном фронте (28 мая – 6 июня 1920). В распоряжении Штазап (20 июля – 7 окт. 1920). Помощник начальника 4-й Курской пехотной школы (с 14 нояб. 1921). Преподаватель тактики Владикавказской пехотной школы (1931) Арестован Особым отделом Северо-Кавказского военного округа (6 фев. 1931), обвинён по ст. 58.11 и 58.14 как «участник группировки бывших офицеров, саботажник обязанностей». Дело прекращено, освобождён. (Прим. ред.)

[3] Лелгалв Акс Аксович, офицер 178-го пехотного Венденского полка. Поручик (на 1909). Участник Великой войны, полковник. За отличия в 6-м латышском Туккумском стрелковом полку (1917) награждён Георгиевским оружием. Командующий 2-й Латышской стрелковой бригады (1917). После большевистского переворота – на службе в РККА (со 2 сент. 1918). С авг. 1920 г. – помощник командира Ударно-огневой бригады (УОБр), сформированной в г. Казани и направленной на Юго-Западный фронт против частей Русской Армии ген. П.Н. Врангеля. (Прим. ред.)
ЭЛЕКТРОННЫЙ АДРЕС ДЛЯ ВОПРОСОВ РУКОВОДСТВУ РОВС
pereklichkavopros@gmail.com

НАШ БАННЕР

Перекличка

Счетчик посещений Counter.CO.KZ - бесплатный счетчик на любой вкус!

РОВС

Иванов-Лискин

Страница И.Б. Иванова




Наши Вести

Союз Дроздовцев

ЛГКГП

ПравБрат



Помощь блогеру


Разработано LiveJournal.com