"Перекличка" журнал РОВС (pereklichka) wrote,
"Перекличка" журнал РОВС
pereklichka

Category:

П.Н. Краснов. В ДОНСКОЙ СТАНИЦЕ ПРИ БОЛЬШЕВИКАХ

Ясным солнечным зимним днем, 11 февраля 1918 года, уже под вечер, я с женою и есаулом Кульгавовым, на двух извозчичьих санях, нанятых в Новочеркасске за пятьсот рублей, подъезжал к станице Константиновской. Красное солнце тихо склонялось за Дон, но мороз не усиливался, а все был такой же ровный, спокойный, дышащий дыханием степи, снегом покрытой, белой, чистой, точно умывшейся.

В памяти стояло последнее свидание с Атаманом Назаровым. Это было вчера. Я только что вышел из маленькой своей квартиры в подвале, в Новочеркасске, когда меня нагнал казак с запиской. Атаман просил меня к 9-ти часам в помещение областного правления. Посмотрел на часы. Уже время идти — пешком только-только дойду. В областном правлении на Платовском проспекте было грязнее, чем все эти дни, по лестницам и коридорам валялись бумаги, солома, ящики, но людей толпилось меньше, и те, кого я встречал, смотрели не на меня, а как-то мимо, хмуро и косо. Атамана Назарова я застал в маленькой комнате подле зала заседаний. Там тоже было насорено, валялись зеленые и красные бандероли от кредитных билетов, стояли в углу деревянные ящики. В комнате, кроме Назарова, были Походный Атаман Попов и его начальник штаба, полковник Сидорин. Они сейчас же вышли, и мы остались вдвоем. Невысокого роста, стройный, красивый, в одних рыжеватых усах, с коротко остриженными волосами, в неизменном своем полушубке, крытом серым сукном с золотыми погонами, Назаров был чем-то взволнован, как будто куда-то спешил.

— Ну вот, — сказал он, протягивая мне руку, — Петр Николаевич, и случилось то, чего надо было ожидать.

Ростов занят большевиками. Добровольческая армия отошла к станице Аксайской. Я говорил с Корниловым. Драться за Новочеркасск они не будут, говорят, если казаки не хотят за него драться, то и мы не будем. Уходят.

— Куда? — спросил я.

Назаров махнул рукой неопределенно.

— На восток. В задонские степи. Там хотя пропитаться можно. Я отправляю туда и Попова с партизанами. Новочеркасск придется бросить…

Назаров помолчал немного, брови его хмурились.

— У меня есть план, — сказал он, — формироваться в 1-м Донском округе, в Константиновской, и оттуда ударить на Александро-Грушевский и прервать сношение с севером. Новочеркасск падет. Они не удержатся. В 1-м Донском округе у казаков, кажется, настроение хорошее.

— Я боюсь, — сказал я, — что известие о сдаче Новочеркасска Голубову и большевикам окончательно подорвет веру казаков в правительство.

— Знаю… знаю, — прервал меня Назаров… — Но последние партизаны отошли сегодня ночью, и между мною и Голубовым пустое место. Я боюсь, что уже сегодня Голубов займет Богаевскую станицу и нам не пробраться будет в Константиновскую. Я и хочу просить вас поехать в Константиновскую и формировать там дружины.

— Ваше превосходительство, — сказал я, — я боюсь, что из этого формирования ничего не выйдет. Казаки вышли из повиновения и ни меня, ни вас не послушают.

— Знаю и это. Но туда завтра едут члены Круга и я с ними, и вопрос убеждения мы берем на себя, вам только организовать, учить, а там дальше видно будет. Я прошу вас выехать сегодня же.

— Слушаюсь.

— У вас деньги есть?

— Около пятисот рублей осталось.

Назаров подошел к ящику, стоявшему в углу, вынул из него пачку 25-рублевых билетов и, подавая мне, сказал:

— Вот тут ровно две с половиной тысячи. Возьмите на первое время.

Пока я писал расписку, он говорил мне:

— Возьмите отсюда с собою человек пятнадцать офицеров, они все собраны генералом Грудневым в собрании. Вам надо иметь своих людей при себе. Итак, до послезавтра в станице Константиновской.

Он протянул мне руку и в самую душу заглянул своими прекрасными, честными, прямыми, не умеющими лгать глазами.

Больше мы не видались. Назаров остался в Новочеркасске, веря казакам, и был убит большевиками на своем посту выборного Атамана.

* * *

В офицерском собрании я застал человек пятьсот донских офицеров. Было грязно, шумно, накурено. Видно было, что многие и ночевали здесь. Вдоль стен коридора, на материей крытых диванчиках и креслах, валялись винтовки, ранцы и мешки. Тяжелое впечатление производили они на меня, с детства приученного смотреть на оружие с особым уважением. Я разыскал генерала Груднева, начальника офицерского резерва, и передал ему содержание своего разговора с Назаровым. Груднев стал настаивать, чтобы я вышел на сцену и осветил офицерам обстановку, так как они, по его словам, ничего не знали. Меня он провел на сцену домашнего театра, устроенного в большом зале собрания. Там, в гостиной, между пыльных кулис, среди беспорядочно расставленной мебели и походных коек, я застал почти всех генералов Донского войска. Все были знакомые и сослуживцы. Тут же я нашел полковника Тапилина, который мне был хорошо знаком как выдающейся строевик и храбрый командир сотни: он командовал у меня в полку 4-й сотней, и я сказал ему, чтобы он подыскал мне человек пятнадцать надежных офицеров, чтобы ехать в Константиновскую организовать дружины.

Тем временем зрительный зал наполнился, и мне пришлось выйти и повести беседу, как тогда безграмотно говорили, «о текущем моменте». Офицеры все знали. Они знали даже и больше, они знали, что Голубов не сегодня-завтра займет Новочеркасск. Их всех, или почти всех, охватила какая-то апатия, равнодушие, желание ничего не делать. Они изверились в казаках, они надеялись на то, что если они ничего не будут делать, и им ничего не будет. У многих сквозило то же, что было и у казаков: «Голубов свой, и с ним идут казаки — не звери же они?» «А дальше что?» — спрашивал я. «Будем работать в поле. Большевики — это перемена декораций». Большинство не хотело и как-то даже боялось покинуть Новочеркасск, где у многих были семьи.

Тапилин с трудом набрал мне пятнадцать офицеров, согласившихся ехать в Константиновскую. У них не было ни лошадей, ни оружия. Вопрос этот тут же уладили. Генерал Груднев, бывший заведующим коневодством Донского войска, дал им станичных плодовых жеребцов, общими усилиями добыли седла, получили револьверы, и было решено, что они сумерками, поодиночке, чтобы не обращать на себя внимания казаков, будут пробираться в Константиновскую.

* * *

Станица Константиновская лежит на реке Дон в девяноста верстах от Новочеркасска в глуши степей. Железной дороги к ней нет, и сообщение поддерживается летом пароходами по Дону, зимой лошадьми по степным шляхам на станцию Тацынскую или прямо на Новочеркасск. Станица хлебная и виноградная, очень богатая, в ней много каменных домов, электрическое освещение, водопровод, что, впрочем, не мешает ей утопать в садах, иметь маленькие домики, окруженные службами, чахлый станичный бульвар, место сбора всей станицы по вечерам, именуемый «брехалкою», и жить тихой, размеренной жизнью, полной мелких будничных сплетен и разговоров о цене на рожь, о том, что кислое молоко дошло до 2-х рублей за корец, о том, у кого отелилась корова, а у кого покрали кур.

К этому тихому углу я и приближался ясным вечером 11 февраля. Пахнуло запахом прелого навоза и соломенного кизячного дыма, родным вечерним запахом степной станицы, в котором столько прелести и какой-то тихой задумчивой грусти.

У спуска к низкому мосту через р. Дон, затертый белою пеленою льда, в степи, в отдалении замаячили знакомые силуэты колонны конной казачьей части. По однообразию тона пятна видно было, что идут строевые казаки или, как их тогда называли на Дону, да и повсюду, — «хронтовики».

Кто они, враги или друзья? Каковы их намерения, и если это большевики, то в какую же ловушку попадаем мы все, ища спасения и помощи здесь.

Мы проехали мост раньше казаков и втянулись в улицу, идущую наверх. Заскрипели под полозьями саней камни улицы, вправо и влево показались низкие заборы палисадников, переплет голых сучьев фруктовых деревьев и приземистые, крытые железом домики. Мы остановились у гостиницы Куницына. В грязных номерах было грязнее обыкновенного, пахло холодным табачным дымом, стены комнат были проплеваны чуть не насквозь, из небольшой столовой неслись хриплые мужские голоса — там обедала какая-то компания. С трудом удалось воткнуться в какой-то номер с сомнительной чистоты меблировкой и тускло горящим электричеством. Все было занято управлением окружного атамана. Я попросил пригласить атамана к себе.

* * *

Окружным атаманом был со времен Каледина войсковой старшина Лукьянов, человек лет сорока, ловкий, вкрадчивый. Всю свою службу он провел при Войсковом штабе на должности адъютанта и привык к обращению с начальством.

Он сейчас же явился ко мне в кителе с погонами и при шашке, и, представившись, не успел я ему что-либо сказать, как заговорил сам.

— Уезжайте, ради Бога, скорее отсюда, — говорил он. — Эх, и принесла же вас сюда нелегкая. Впрочем, куда вы уедете? Мост уже заняли казаки 9-го полка, пропуска никому не дают. Всех офицеров арестовывают. Сегодня ночью и меня арестуют.

Он говорил это спокойно, правда немного возбужденно, но говорил как человек, который со всем помирился и которому стало все безразлично.

Я рассказал ему о планах Атамана Назарова.

— Никуда это не годится. Сегодня ночью у нас будет «советская власть».

Что такое эта «советская власть» никто хорошенько не понимал, но всякий чувствовал, что надо снимать погоны, надо куда-то скрываться.

— Что же делать офицерам, которые едут со мною? — сказал я.

— Распыляться по хуторам.

— Атаман Назаров и члены Круга?

— Они сюда не приедут. Я удивляюсь, как и вы-то сюда пробрались. Нет, все кончено. На Дону советская власть.

Был какой-то фатализм в этих словах, было что-то величаво-спокойное в ожидании ареста и покорности той новой власти, которая вдруг сама появилась и захватила все в свои руки.

Каюсь — у меня этого преклонения перед самопроявившейся властью не было, и быть арестованным в четвертый раз, когда я только что выскочил из своего плена в Великих Луках, что-то не хотелось, и я высказал все это Лукьянову. Но борьба была совершенно немыслима, ибо все пало ниц, все признало советскую власть и покорилось ей.

Я решил скрываться. Кульгавов нашел удивительно добрых людей — одну старуху, вдову-казачку, женщину прямую и честную, которая, рискуя своею головой, приютила нас у себя с условием, что я никуда ходить не буду, прогуливаться буду по вечерам, когда стемнеет, по саду с высоким забором и спрячу у нее револьвер, погоны и Георгиевский крест. Есаул Кульгавов устроился поблизости у знакомых.

Мы исчезли среди садов и хат тихой и сонной станицы.

Ночью действительно в станице Константиновской стала советская власть. Во главе совета оказался приказчик местного Мюр и Мерелиза — Мореков, человек тупой, глупый и жадный, он наименовал себя «комиссаром Константиновской станицы», при нем возник военно-революционный комитет с военным комиссаром сотником Тапилиным. Сотник Тапилин торжественно отрекся от своего казачьего звания, обезоружил казаков и раздал оружие местным босякам, рабочим, приказчикам и ученикам реального училища, образовав из них станичную милицию.

Хмурились казаки, но надоевшие им за войну винтовки отдали милиционерам, признали Морекова и ожидали каких-то великих милостей и откровений от новой власти.

Войскового старшину Лукьянова и человек тридцать офицеров посадили в тюрьму, часовыми стала милиция, и станичные дамы и барышни стали носить туда ужины и обиды. По отзывам, там, жилось недурно, и было видно, что часовые и сами комиссары побаивались своих узников. Ждали поддержки из Новочеркасска, ждали красной гвардии и матросов и все грозили ими.

«Вот придут… Вот покажут… Никого живыми не выпустят… Всех буржуев передушат».

* * *

Газет не было. Жили слухами. На «брехалке» ежедневно появлялись «самозванцы», которые приходили из окрестных хуторов, и видели людей, бежавших из Новочеркасска, появились и беженцы из Новочеркасска.

Оттуда шли вести одна ужаснее другой. Атаман Назаров, временно исправлявший должность атамана, выбранный в первые дни после революции, Войсковой старшина Волошников, Груднев, тот самый, который 10 февраля встречал меня в собрании и так заботливо снабжал офицеров лошадьми, полковник Рот расстреляны большевиками. Старик генерал Исаев с библейской белой бородою, заведовавший госпиталями, убит на улице за то, что устраивал лазареты для «кадетов», и труп его оставлен лежать на улице города в назидание «буржуям», убит врач и сестры милосердия лазарета общества врачей г. Новочеркасска. Раненых и больных вытаскивали с коек и расстреливали на улице. Избивали мальчиков, кадетов и гимназистов; где-то нашли списки партизан и по ним разыскивали сподвижников доблестного Чернецова. Выдавала домашняя прислуга и за три рубля указывала красной гвардии, где скрываются те, кто с нею боролся. Большевики принесли с собою страшное разложение, моральный упадок нравов — честь стала предрассудком, честность — анахронизмом.

Трупным запахом, кровью замученных невинных жертв несло оттуда, и казалось, что какая-то черная туча надвигалась на столицу Донского казачества и поглотила ее без остатка.

* * *

Станица притаилась, но жила своею жизнью. Моя хозяйка-старуха все возмущалась нараставшей дороговизной. «Мука стала 15 рублей пуд, — слыханное ли дело, а, батюшка? А все Мореков. Ну, где ему править! Ему с аршином стоять, а не станицей править. И казаки недовольны!» — ворчала она за обедом.

Притихшая было «брехалка» снова ожила. По настоянию казаков все офицеры, и в том числе Лукьянов, были выпущены, и станичные барышни делали им овации. Какой-то безусый хорунжий ходил в погонах и шпорах, и комиссар не смел его арестовать.

«Хронтовики» партиями исчезали из станицы и возвращались через несколько дней с отличными лошадьми, взятыми от коннозаводчиков. Они не могли утерпеть, чтобы не похвастать добычей перед своими бывшими офицерами. Приходили по утрам, таинственно вызывали скрывавшегося «арестанта» и говорили: «Глянь-ко, Петра Александрыч, какого жеребца я надысь привел с Корольковской зимовки. Знатный жеребец!»

Мореков ежедневно переговаривался по телефону с Новочеркасском, где комиссарили пьяный дегенерат Голубов, неграмотный и грубый Подтелков и зверский палач Медведев, и все грозил, что он приведет Константиновскую в порядок.

— Новочеркасск требует крови, — говорил он, — Новочеркасск не доволен тем, что не было в станице расстрелов.

Каждый день по станице ходили слухи о предстоящих ночью арестах. Облагали богатых граждан данью в два миллиона рублей, но никто ничего не давал, и Мореков и Тапилин молчали. Казаки-большевики 2-го и 9-го полков не исполняли приказов и медленно, но верно расходились из станицы, разочарованные большевистской властью, разжигалась всегда большая рознь между казаками и иногородними, и комиссары чувствовали, что казаки не на их стороне. Дружина из иногородних была труслива, не умела владеть оружием и была недостаточно кровожадно настроена.

Мореков просил присылки матросов и красной гвардии. Но матросам и красной гвардии не улыбалось ломать поход по степи, они упивались властью в Новочеркасске и Ростове. Да и боялись казаков.

— Вот откроется Дон, станет навигация, пароходом придем, всех буржуев передушим, кровушки напьемся, — говорила власть из Новочеркасска.

А «брехалка» подхватывала эти слова, ахала, возмущалась, трепетала, девицы по вечерам прижимались к кавалерам, будущим жертвам палачей, и еще веселее с истеричным надрывом смеялись, и росло и крепло чувство в станице, что так нельзя жить, что это не власть и не правительство.

Трепетали Мореков и Тапилин, заискивали перед казаками. Приказали произвести выборы полкового командира. 9-й полк избрал своего бывшего командира полковника Короченцова.

Отрезвлялись казаки. А когда с первым весенним теплом потянуло от черной степи ароматом чернозема, когда задрожало в розовом тумане степное марево и стали мычать коровы, просясь на луговой простор станичной толоки, — зашумела станица, и грозные стали предъявлять требования комиссару и его совету.

Поднимался весь Дон снизу доверху и шел изгонять большевиков и советы.

#РОВС #историяРоссии #октябрьскаяреволюция #большевики #коммунисты #гражданскаявойна #казачество #мемуары #воспоминания
Tags: #РОВС, #большевики, #воспоминания, #гражданскаявойна, #историяРоссии, #казачество, #коммунисты, #мемуары, #октябрьскаяреволюция, Белое движение и борьба с большевиками, История
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment