?

Log in

No account? Create an account

Предыдущая страница | Следующая страица

28 февраля. Вторник.

Вчера получила телеграмму о приезде мужа, но думала, что он не доедет до Петрограда, так как поезда, по слухам, не ходят. Горничная утром объявила, что солдаты грабят Экономическое общество[9] и что дворники не велят никому выходить из дома. На улицах слышны ружейные и пулеметные выстрелы. Телефон наш не действует. Пришел муж хозяйки и сказал, что почти все войска передались революционерам и что на Литейном идет сильный бой между верными Семеновцами и изменившими присяге Волынцами.

Я очень безпокоилась за Павлика и решила идти в Лицей его отыскать и взять до-мой, но в 12 часов была удивлена его приходом. Он пришел переодетым в частное платье своего товарища Унковского[10]. Рассказал, что около их Лицея все время стоит огромная толпа народа, что идет бой за крепость, которую осаждают революционеры. Толпа останавливает автомобили, что-то кричит и отнимает. На автомобилях ездят солдаты с ружьями. В Лицее открыли ворота и пускали народ, чтобы показать, что там нет оружия. Они видели, как приезжал к толпе Родзянко и говорил рабочим речь, и они слышали, как народ кричал «Ура!». Бросали в народ воззвания. Павлик дошел пешком, переодетый, по Троицкому мосту. Ранее по мосту не пускали, но сегодня пропустили — ввиду перехода солдат. Он говорил, что на крепости уже красный флаг и что у автомобилей, полных солдат, тоже красные флаги. Один рабочий ему сказал: «Товарищ, а ведь пушки-то наши!»

Инспектор[11] Лицея был очень расстроен — директор Шильдер[12] болен, на нем вся ответственность за воспитанников. Он им сказал: «Кто имеет возможность уйти к родным, пусть уходит — здесь опасно оставаться». Павлик ушел к Унковским, живущим почти напротив Лицея, переоделся и ушел с их матерью, которая и довела его почти до дома. Я рада была его приходу — успокоилась за него.

Брат Коля Олферьев телефонировал, что муж приехал и находится у наших на Литейной — он, конечно, не нашел извощиков и ввиду отдаленности Конюшенной решил идти на Литейную. Он спрашивал через Колю, как бы увидеться со мной. Болея за его больные ноги, я велела передать, что вечером сама приду на Литейную.

По нашему двору все время после обеда от трех до пяти часов бегали и сновали солдаты с ружьями, они искали пристава, будто бы скрывающегося в нашем доме. В это же время пришла полька, живущая у нас, у нашей хозяйки, и привела какую-то чету французов, мужа и жену, испугавшихся на улице Мойки выстрелов и искавших спасения. Пришлось их принять в нашу комнату, беседовать и успокаивать даму. Оправившись, они ушли, а я посоветовала нашей хозяйке не пускать без спроса в дом людей неизвестных. Теперь всего надо опасаться.

Часов в семь стали мы с Павликом собираться идти на Литейную. Он надел пальто сына хозяйки, широкое и длинное, и мою меховую шапочку. Совсем стал похож на хулигана, а я на голову повязала свой большой серый платок. Собрали подушки и проч[ее] в труску, а все более ценное, бумаги и деньги, я спрятала на груди. Взяли труску, перекрестились и пошли. Перешли Б[ольшую] Конюшенную, взяли переулком на М[алую] Конюшенную, потом вышли на Михай[ловскую] площадь и Садовую перешли по направлению Караванной, Цирка, Семеновского моста. Освещение улиц было очень скудное, почти темно было. Никого, кроме солдат, не встречали, изредка шли прохожие, тишина была полная. Ближе к Садовой все больше и больше попадалось солдат. На всех углах стояли караулы, человека по три с ружьями. По улицам то и дело проезжали автомобили с солдатами и белым дежурным флагом. Нас никто не останавливал, ни о чем не спрашивал. Мы шли торопясь и с трудом несли труску. Перешли Садовую и на площади у одного дома видели, как солдаты обыскивали какого-то человека в тулупе. Он стоял, двое его обыскивали, говоря: «Может быть, у него спрятан кинжал или револьвер». А трое солдат стояли против него, взявши ружья на прицел. Мы поскорее прошли мимо. Так мы дошли благополучно до моста. Стали слышны выстрелы и шум. Народу было больше, и солдат также. Когда проходили около дома, мне показалось, что что-то щелкнуло сзади меня, ударившись о стену. Вероятно, то была шальная пуля. Мы прибавили шагу и пошли по Моховой, боясь идти по Литейной и надеясь попасть в Уделы[13] через проходной двор. Но ворота мы нашли запертыми и часового около них. От ворот шел сильный винный запах. На мой вопрос, можно ли пройти, часовой ничего не отвечал и смотрел мутными глазами — он был пьян. Мы посмотрели в щелку ворот и видели массу битого стекла. На просьбу нас пропустить несколько голосов отвечало: «Нельзя, нельзя, проходите дальше, а то прогоним». Мы пошли на Пантелеймоновскую, а потом на Литейную. Тут попадалось много народу и солдат, и поминутно слышны были выстрелы, но, кажется, холостые. Идти было довольно жутко. У ворот Уделов стояла стража, и нас не хотели пускать. Но дворник, стоявший с солдатами, сказал, чтобы нас пропустили, что он знает, к кому мы идем, и что Панчулидзев наш чиновник. Солдаты спросили, ручается ли он за нас, — он ответил утвердительно, и нас пропустили.

Наших Панчулидзевых мы нашли в ужасном виде, в особенности Настасью Мих[айловну]. Они переживали весьма тяжелые минуты, стреляли целый день из пулеметов и ружей с улицы с Литейной, а также и с Моховой, где дом кн[язя] Голицына, у которого пулеметы стояли на крыше. Они все просидели почти весь день в темном коридоре среди своей квартиры. Днем у них во дворе ограбили квартиру их смотрителя, потом вошли солдаты в квартиру помощника начальника Уделов Снежкова[14]; застали их за обедом и сказали, чтобы они уходили из дома, потому что сейчас будут жечь дом Уделов. Те скорее ушли, а также и семья Сиверс[15] покинула свою квартиру. Наши остались и решили, если к ним войдут солдаты, то их пустить — пусть берут что хотят. А между тем Николай Алек[сеевич] телефонировал секретарю Думы о том, что хотят жечь Уделы и что в Уделах в подвалах много вина. К вечеру прислали охрану и велели бить и выливать все вино. С солдатами был и офицер. Винный запах, который мы слышали, был от того, что за воротами уничтожали вино — прямо лили на пол. Большое счастье вообще, что вина и водки нет — пьяных совсем не встречалось нигде.

Читали у наших второе воззвание Родзянко, а также и партий социалистов (оно у меня сохраняется). Мужа моего нашла в большом волнении — он очень боялся за нас и упрекал себя, что нас вызвал. Все удивлялись, как мы прошли, но мы уверяли, что тишина и порядок в городе образцовые. Разговор шел, конечно, о том, что ответит Государь на запрос Родзянко. Сказали, есть слух, что Государь принял все условия Думы и что завтра он прибудет в Зимний дворец. Что весь день один полк за другим переходил на сторону «народа».

Муж рассказал, как он добрался до Петрограда. Он ехал хорошо, и не было тесно. Слышал разговор, что в Петрограде большие безпорядки, но уже все успокаивается, и что образовалось новое Министерство из членов Думы. Но подъезжая к Петрограду, поезд остановился в некотором отдалении и в вагон вошли два «товарища», из рабочих. Обратились к двум офицерам, ехавшим с ними, и сказали, что они должны отдать все свое оружие солдатам, и заявили, что ни извозщиков, ни носильщиков, ни трамваев нет. Что горел вокзал, но пожар потушен. Муж был поражен и не знал, что делать.

Они вышли с его спутником Оренбургским вице-губернатором Пушкиным[16] и стали просить товарищей отнести их вещи. Товарищи отнесли вещи до вокзала, а там муж нанял трех мальчиков, рабочих-подростков, чтобы отнести вещи на Литейную, так как на Конюшенную (где наша квартира) они, то есть мальчики, не согласились идти — ссылаясь на отдаленность. Когда они шли, то все время раздавалась стрельба. Дорогой прохожие спрашивали, откуда они идут, и узнавши, говорили спрашивая: «А все ли благополучно в Москве и в Пензе?» И на ответ, что все благополучно, с недоверием удивлялись. Думали, вероятно, что везде уже начались волнения. По дороге какая-то особа, выскочившая из Эртелева переулка[17], стала раздавать воззвания народу. Один экземпляр получил муж, там говорилось о речах Родзянко и других солдатам и т.п. (экземпляр этот у меня сохраняется). Так как у мужа больные ноги, то ему приходилось несколько раз останавливаться и садиться на крыльца или тумбы. Проходившие барышни смеялись, но он говорил со злостью: «Хорошо вам смеяться, а мне, старику с больными ногами, тащиться пешком». В воротах Уделов стояли солдаты и толпа, но небольшая. Муж сказал, что идет к Панчулидзевым, и его тотчас пропустили, и одна женщина сказала: «Это двоюродный брат нашего генерала, мы его знаем». Его в квартире, прежде нежели впустить, опросили, и он заметил в голосе Наста[сьи] Мих[айловны] тревогу.

Мы все остались ночевать у Панчулидзевых и долго говорили о случившихся событиях.

1 марта. Среда.

Встали довольно поздно. Ночью все было тихо. Впрочем, говорила горничная, что ночью по коридорам главного здания стреляли солдаты. Утром телефонировала Николаю Алексеевичу жена Снежкова, что ее мужа вызвали в Думу, причем сказали посланные, что ему не грозит никакой опасности, но что от него надо получить сведения по Уделам.

В 11 часов мы вышли из Уделов и пошли на Конюшенную. Опять взяли трех мальчиков, чтобы нести наш багаж. На улицах было много народа, многие в красных повязках на рукавах, а студенты привязали к пуговицам красные лоскуты и платки. Много проезжало автомобилей, наполненных солдатами, сидевшими развалясь в них, с винтовками, направленными на публику наперевес. Нас никто не обижал и были вежливы до того, что когда, закуривая, муж уронил папироску, то солдат вежливо поднял ее и подал ему. Когда проходили по Михайловской площади около манежа, в окнах виднелись головы. Солдат, шедший мимо, закричал: «Не сидите у окон», — и погрозил револьвером. Подходя к Садовой, мы увидели Сибирские полки, идущие вдоль Садовой. У солдат были красные ленты и лоскуты, и народ кричал им «Ура!» и махал платками. Солдаты тоже отвечали: «Ура!» Потом прошли гардемарины, тоже с красными значками, и тоже им кричали «Ура!». Мне неприятно было смотреть на эти молодые лица, изменившие своему Государю. В стороне шел офицер в полушубке с погонами, с очень интеллигентным и самоуверенным лицом, без красного значка. Ему «товарищи» отпустили весьма веские ругательства. Он молча прошел.

Часа в четыре пришел из Министерства Земледелия к нам и сказал, что Риттих[18] куда-то скрылся, а его помощник Грудистов сидит в министерстве, дел никаких нет, а жалованье не выдали, потому что закрыто казначейство. Что все банки охраняются солдатами. Он[19] пошел ночевать к Наталии Ковальковой, так как она одна и боится. Наташа мне телефонировала, что у нее был обыск. Из их дома кто-то стрелял в окна. Вошли шесть солдат с ружьями и спросили, нет ли у Наташи оружия. Наташа давно все, что было, спрятала, но забыла один револьвер в письменном столе. Она не испугалась и предложила сделать обыск. Они нашли в столе револьвер и забрали его. Потом в шкафу нашли бутылки с наследственным Евреинским вином и сказали: «Вот что значит быть богатым, у них сколько вина». «Взять его надо», — говорит один, но другие сказали: «Оставить и не брать ничего». Они ушли, сказавши, чтобы она не пускала делать еще обыски, если солдаты будут без оружия, а только можно пускать в дом вооруженных.

Потом Наташа сообщила, что приехала из Царского [Села] дама какая-то, которая сказала, что дворец в Царском взят солдатами, Государыня арестована и послала телеграмму Родзянко, и что Государь, доехавши до станции Бологое, тоже остановлен и арестован. Наследник же сильно болен корью. Я тотчас же спросила по телефону Николая Алек[сеевича], правда ли все это. Он ответил, что Наследник болен, дворец взят, а Государь находится на станции Дно и что думцы поехали туда. Вопрос в том, что скажет Государь, согласится ли принять условия Думы или уедет в действующую армию и поведет ее на Петроград. Что здесь нет тяжелых орудий, и что Петроград будет в 24 часа разрушен до основания. Что армия будто бы стоит за него. Еще сказал, что Протопопов[20] явился в Думу и отдал себя в распоряжение Временного правительства. Его окружили стражей и повели к Родзянко, которому он хотел передать какие-то секретные сведения. Он арестован.

Пришел в шесть часов студент-репетитор и сказал, что в городе образцовый порядок и как умно ведет себя народ. Говорил, что Совет рабочих желает республику, что выпущенный Хрусталев-Носарь[21] принимает участие в Совете. Анархисты желают полную анархию, разделение земли и капиталов всем поровну — одним словом, по словам даже студента, — утопию. Говорил, что старое правительство, когда народ требовал хлеба, послало ему свинец.
Что в воскресенье почти подавлен был мятеж, и что только благодаря Волынцам, перешедшим на сторону народа, решен был вопрос в пользу мятежников. В это время, до измены Волынцев, Родзянко послал о мятеже в Петрограде телеграмму Государю, который в ответ прислал приказ распустить Думу. Дума не разошлась и устроила Временное правительство. Стали приходить войска во главе с Преображенцами и переходить на сторону Думы. Им депутаты говорили речи. Мы ему сказали, что, вероятно,
Государь согласится на Конституцию, на что он сказал, что это не удовлетворит народ. Он рассказывал, что когда солдаты стреляли в народ, то студенты бросались безоружные к ним и уговаривали их не стрелять в братьев. Войска частью слушались, а другие стреляли в студентов, которых погибло очень много. Вообще он говорил, что погибло всего около 2000 человек, главное, много перебито Семеновцев[22]. Много офицеров покончили самоубийством.

2 марта. Четверг.

Утром принесли известие, что в лавочках мелочных солдаты установили цену на продукты и очередь покупателям, что масло, например, продавалось по 80 копеек. Наша хозяйка слышала, как солдаты говорили народу: «Будет, повластвовали, не надо начальства, оружие им не отдавать, сами будем распоряжаться». По телефону узнали от Ник[олая] Алек[сеевича], что будто бы Штюрмер[23] умер в Думе разрывом сердца. Что их начальник, князь Кочубей[24], позван в Думу и оставлен там для сдачи сведений по Уделам и, можно сказать, вежливым образом арестован. Муж и Павлик ходили на Конюшенную покупать провизию — везде было тихо, солдат стало меньше, выстрелов не слышно.

После обеда телефонировала Наташа Ковалькова, что ей передал офицер, приехавший из Царского, что Наследник при смерти% 40 и кровоизлияние при кори. Что Государя отбили в Бологом железнодорожным батальоном, и что он уехал в армию к Рузскому, и что будто бы Двинск взят немцами. Мы пришли в ужас и хотели уезжать в Пензу, отпросивши Павлика у инспектора Повержо по телефону. Но после разговора с Наст[асьей] Мих[айловной] успокоились. Она сказала, что Наследник не опасно болен корью, % 32, но что будто бы умерла Вырубова от кори. Ну, это не важно, Бог с ней! Потом сообщила, что будто бы Государь подписал отречение — это сказал Милюков. Что присягать будут Наследнику, а регентом назначен Великий Князь Михаил Алек[сандрович], который второй день находится в Думе, и что, вероятно, завтра будет издан Манифест. Если все это будет так, то ловко провели «действо»! Родзянко и компания, конечно, не народ!

Сообщила еще, будто неправда, что Двинск взят, и что на фронте у нас хорошо. Но говорила, что в Берлине бунт и Вильгельм свергнут! Но это все слухи, ни газет, ни известий нет. В министерства посланы комиссары для направления дел — между прочим, граф Капнист[25] и Ефремов[26], и другие. По губерниям посланы телеграммы губернаторам, что Временное правительство управляет Россией.

#РОВС #историяРоссии #100летреволюции #февральскаяреволюция#1917год #Петроград #мемуары

Comments

( 1 комментарий — Оставить комментарий )
(Анонимно)
14 мар, 2017 11:07 (UTC)
прекрасный, живой рассказ - так и ходишь с автором по улицам столицы, опасаясь появления варваров ...

В. Греков
Франция - 14.III.2017
( 1 комментарий — Оставить комментарий )
ЭЛЕКТРОННЫЙ АДРЕС ДЛЯ ВОПРОСОВ РУКОВОДСТВУ РОВС
pereklichkavopros@gmail.com

НАШ БАННЕР

Перекличка

Счетчик посещений Counter.CO.KZ - бесплатный счетчик на любой вкус!

РОВС

Иванов-Лискин

Страница И.Б. Иванова




Наши Вести

Союз Дроздовцев

ЛГКГП

ПравБрат



Помощь блогеру


Разработано LiveJournal.com